— Госпожа Вайзер, — говорит Роберт, и Инга вздрагивает и вынимает карандаш изо рта.
— Да?
— Вы знаете функцию зеркал? — спрашивает он и оборачивается.
Я не могу сдержать смех.
— Да, я знаю, а что? — спрашивает Инга и растерянно смотрит на меня.
— Я могу видеть Вас. В этом зеркале, — Роберт указывает в направлении зеркала и улыбается, — Ясно?
— Ох. Хм-м, да. Прошу прощения.
— Нет проблем. Но одна вещь должна быть вам совершенно ясна.
— М-м-м, и какая? — спрашивает Инга, нервно прочищая горло.
— Эта задница принадлежит Аллегре. Только Аллегре. Я ясно выразился? — Он усмехается, и Инга кивает.
Это лишило ее дара речи. Роберт смотрит на меня, и мне становится жарко, мне становится стыдно от мысли о сегодняшнем утре, об Аллегре, стоящей на коленях на кухонном полу в ее офисном костюме и преданно служащей своему хозяину. Роберт понимает, о чем я думаю, и улыбается. Его взгляд блуждает по моему костюму.
— Аллегра, — говорит он, и мне в очередной раз становится любопытно, как ему всегда удается так хорошо контролировать свой голос, — пожалуйста, зайди на минуту ко мне в кабинет.
— Да, конечно, — отвечаю я и следую за ним.
Он открывает дверь, пропуская меня вперед. Слышу, как он закрывает дверь, как поворачивается ключ. Чувствую его руки на плечах, он разворачивает меня и прижимает к закрытой двери. Его губы накрывают мои, и мы целуемся страстно и долго. Он тяжело дышит, оторвавшись от меня после целой вечности, и снова отпирает дверь.
— Извини, — шепчет он, — я знаю, что это противоречит нашему соглашению… но я… должен был это сделать. Вид этого костюма будет возбуждать меня до конца моей жизни…
— Спасибо, что поставил Ингу… на место. Ты более чем заслужил поцелуй… — улыбаюсь, прижимая ладонь к его небритой щеке.
В начале апреля, накануне моего 30-летия, я навещаю маму и приношу ей в очередной раз заказ из азиатского магазина… За кухонным столом сидит неизбежная Барбара и планирует дискуссионный вечер женской ассоциации. Сегодня исключительно теплый день, и впервые этой весной я надела обтягивающие джинсы до колен, а также футболку и курточку с капюшоном. Я запрыгиваю задницей на столешницу, прямо рядом с микроволновой печью — с самого детства любимое мною место на кухне моей матери, хотя теперь мне приходится наклоняться далеко вперед, если ей что-то нужно из шкафа за моей головой. Я ставлю локти на микроволновую печь и болтаю ногами.
— Бритые? — спрашивает Барбара, указывая на мои голени.
— Нет. Шугаринг, — отвечаю я и внутренне стону.
— Ты везде гладкая? — тут же спрашивает она, и я стискиваю зубы. Черт возьми, Барбара — самый любопытный человек, которого я знаю.
— Да, — отвечаю я, — везде.
— Для Роберта?
Я могла бы сейчас солгать и сказать, что просто делаю эту не самую приятную процедуру для себя, но с Барбарой я всегда была на ножах, и это никогда не изменится.
— Да. Он так хочет.
Я не могу удержаться от улыбки, потому что Барбара, понятное дело, снова теряет самообладание.
— Невероятно, — язвит она, — то, что ты делаешь и позволяешь делать со своим телом только для того, чтобы угодить этому примитивному сексисту.
— Барбара! — предупреждающе произносит мама.
Несмотря на все феминистские предубеждения, ей нравится Роберт. Он так же уважительно к ней относится при каждой встрече. Она полностью покорена им и его обаянием. Барбара глубоко вздыхает, закрывает глаза, делает медитативный жест, и я прячу улыбку в кулак.
— Кофе? — спрашивает мама, и я киваю, автоматически наклоняясь вперед, чтобы она могла достать чашку из шкафчика.
Барбара шокировано втягивает воздух — и я понимаю, что она смотрит прямо в мой вырез, прямо на две гематомы, которые украшают мою грудь в течение последних двух дней.
— Что это?
— Синяки. В твоем возрасте, Барбара, ты наверняка видела что-то подобное… — отвечаю я, подтягивая вырез футболки повыше.
— Что он сделал с тобой, черт возьми?
— Ты знаешь это, Барбара.
— Как ты могла допустить, чтобы это произошло, Регина! Посмотри на нее! Он избивает ее!
Барбара вне себя. Как всегда, когда разговор заходит о Роберте. Моя мама — спокойствие во плоти — подает мне кофе и молоко.
— Ей будет тридцать на следующей неделе, Барбара. Ты позволяла своей матери что-либо диктовать тебе в 30 лет?
— Нет, — отвечает Барбара, — но моя мать была консервативной, старомодной католичкой-домохозяйкой, которая…
— … которая строго осуждала твой образ жизни. И если бы она знала, что лучшая подруга ее дочери трахалась на летних каникулах с более чем двадцатью мужчинами, то была бы по праву возмущена, шокирована и совершенно вне себя. Улавливаешь связь, Барбара? — ухмыляюсь я и смотрю на мою совершенно гладкую голень.
— Она в порядке, Барбара, — говорит мама, — она такая же дерзкая, как и всегда. И она лучится счастьем.
Взгляд в ее глазах бесконечно любящий и нежный, я наклоняюсь к ней и целую в щеку, молча благодаря за понимание.
— Она такая дерзкая и такая счастливая, потому что его здесь нет, — говорит Барбара, бросая на меня вызывающий взгляд. — В его присутствии она совершенно ничтожна и смиренна.
— Да. С ним. С тобой нет.
