Но теперь, спустя шесть лет после окончания наших трехлетних отношений, я знала, что хотя многому и научилась, но видение мира Марека было не тем, чего хотела я. Действительно на своем месте, действительно комфортно с Мареком я себя чувствовала редко. Тем не менее, я не часто думала о нем плохо. То, что он вбил в меня, сидело глубоко внутри, и я едва могла заставить себя думать о негативных моментах в наших отношениях. Тем более я не могла говорить о нем плохо, я приукрашивала правду, когда рассказывала о времени с Мареком. Марек, как я поняла некоторое время назад, успешно промыл мне мозги. Аллегра не говорит плохо о Боге в мире Аллегры. Она даже не думает о нем плохо. Она благодарит его за бесконечную милость, за доброту, которую он выказывает одним тем фактом, что превращает этот нетерпеливый кусок плоти, предназначенный лишь для удовлетворения хозяина, в приемлемую, может быть, даже хорошую рабыню. Когда уходила, я знала, что я не рабыня. И никогда не смогла бы быть ею. Воспитание моей матери не позволило этого — и Мареку ни разу не удалось сломить его, к его величайшему раздражению. Отношения 24/7, включая полную передачу власти, которую Марек хотел за пределами спальни, были причиной, по которой я ушла. И была рада, избавившись от поясов верности, ошейников, поводков, кнутов и таких для меня мерзко-противных бандажных сессий. Я не знала точно, чего хотела. Но то, что предлагал Марек, я больше не желала. Мне было абсолютно ясно: я сабмиссивна с небольшими мазохистскими наклонностями, но я не представляла, как испытать это без марековского догматизма. Все отношения после Марека оставались расплывчатыми, ни к чему не обязывающими, пока природная катастрофа в лице Роберта Каспари не обрушилась на меня, и он не дал мне взглянуть на свой мир. Мир, который до сих пор я видела только сквозь щель в двери — рай. Мир, в котором ко мне относились как к чему-то очень ценному, в котором мне было позволено сидеть с ним на диване, а не как с Мареком только на полу; в котором меня в изобилии одаривали ласками. Не только в качестве награды, за особое послушание. Некоторые из мужчин, с которыми я встречалась в течение последних шести лет, тоже практиковали это, и я была очень благодарна, что они открыли мне глаза, помогли узнать, чего я действительно хотела.
«Я немного не в себе», — думаю я. Марек вызывал у меня холодный ужас, когда хотел расширить «зону». С Робертом я хочу этого сама, но не могу уступить этому желанию. Страх слишком велик. Еще слишком велик. Как может настолько отличаться доминирование? У Роберта оно выглядит совсем иначе, чем у Марека, и все же…
— Аллегра, — голос Роберта выдергивает меня из моих мыслей, — почему ты стоишь, как чертова греческая статуя у кровати?
Я поднимаю взгляд и смотрю на него.
— Ты сказал, что я должна пойти в спальню. Я ждала, когда ты придешь.
Роберт подходит ко мне, приподнимает мой подбородок и смотрит в глаза. Его взгляд мягкий и любящий, нежный и сладкий. «Как оболочка из теплого жидкого шоколада», — думаю я. Марек никогда не смотрел на меня так. Ни одного единственного раза. Его взгляд всегда был холодным и твердым, унижающим, снисходительным. Потому что я ничего не стоила. И потому что я должна была прочувствовать это, чтобы стать приемлемой, может быть, даже хорошей рабыней.
— Когда я говорю, что нужно идти в спальню, ты можешь лечь в постель и ждать меня там. Зимой здесь довольно холодно, ты заболеешь. Ты можешь лечь, и если тебе слишком холодно, то можешь укрыться, понятно? Ты можешь даже включить отопление зимой, если я отправил тебя сюда и забыл сделать это сам. Все ясно?
Я киваю. Думаю, Марек намеренно оставил бы меня в холоде. Чтобы я извлекла из этого соответствующий урок.
— Что ты не должна делать, когда я отправляю тебя в спальню: во-первых, начинать без меня, так что твои руки останутся, буквально, поверх одеяла, понятно?
— Да, Роберт.
— Хорошо. Во-вторых, проводить время за чтением книги или просмотром телевизора, когда мы находимся где-то, где есть телевизор в спальне. Я хочу, чтобы ты использовала время, чтобы подготовиться ко мне, подготовиться мысленно, прочно закрепиться в «зоне», как бы ты это ни называла. Пункт два тоже понятен?
— Да, Роберт.
— Хорошо. Вопросы?
— Да.
— Тогда задавай.
— Что, если я удобно лежу в этой кровати, укрытая и… засну?
Роберт тихо смеется.
— Что должно быть тогда? Значит я позволил тебе ждать слишком долго, и ты ужасно устала. Тогда я либо позволю тебе — в зависимости от времени — просто продолжать спать, либо тебя разбужу, очень ласково и нежно. Только так и никак иначе.
— Никакого наказания?
