— О, боже… — хриплю я, хватаясь за диван. Абсолютный хаос противоречивых, бушующих, разрывающих на части ощущений пронизывает мое тело, мою голову. Покорная рабыня Марека и моя свободная воля рычат друг на друга в моей голове. Он подобрал абсолютно правильную интонацию, ту, на которую я запрограммирована. В течение трех лет моей жизни именно этот тон заставлял меня падать на колени, запирая меня в «зоне». На все замки. На воде и хлебе. Позыв пойти к Мареку, извиниться и получить наказание становится сильнее. Мое собственное «я» несется к концепции обусловленности
Я чувствую, что меня обнимают, и вижу, как Роберт свободной рукой удаляет сообщение. Он притягивает меня ближе, целует в макушку и заставляет прочувствовать его присутствие. Я чувствую, как хорошо это действует на меня, как хаос с впечатляющей скоростью упорядочивается, и через полминуты могу уже снова ясно мыслить. Я стону, осознавая, что происходило со мной.
Роберт ничего не говорит. Ни одного обвинения не слетает с его губ, никакого «я же предупреждал, Аллегра». Когда прихожу в себя настолько, что снова становлюсь той Аллегрой, которую Роберт знает, я медленно отхожу от него.
— Пошли, — говорит он и берет меня за руку.
В пятницу, через три дня после того, как Марек пообщался с моим автоответчиком, Роберт сидит за кухонным столом с телефоном у уха и слушает.
— Марек засоряет твою голосовую почту сообщениями. Аллегра, он действительно ужасно зол, — говорит он, когда кладет телефон на стол.
— Я хочу это слышать.
— Нет. Определенно нет. Больше никакой промывки мозгов моей девочке. Он пытается снова и снова.
Роберт тяжело вздыхает и неодобрительно смотрит на телефон.
— И что мне теперь делать? — немного беспомощно спрашиваю я. То, что Марек так заведется из-за моего разговора с Сарой, я не ожидала. Но она тоже хороша, могла бы держать рот на замке. Потом я вспоминаю, как трудно держать язык за зубами, если тебя… ну, спрашивает определенный мужчина в соответствующем тоне. Нужно было довериться Роберту, но я не сделала этого. Одна из нас слишком много говорила, другая слишком мало. Баланс справедливости. Теперь мы обе расплачиваемся. Роберт хмурится и смотрит на меня. В его взгляде нежность и понимание.
— Ничего. Ждать. Пока ты остаешься у меня. По тому, как он говорит, я действительно могу представить, что он периодически звонит в твою дверь. Ведь ты еще не пришла к нему. Ты упрямая, плохая девочка… — Роберт улыбается мне и продолжает: — Он успокоится. Его эго получило огромную царапину, и его гордость задета. Это займет некоторое время, но он переживет это.
— А Сара?
— Сара взрослая. Если ты успешно вложила ей идею в голову, то она задумается и расстанется с ним, если придет к выводу, что такие отношения ей не подходят. Если нет, никто не сможет помочь ей. Значит, она так хочет.
— Но она так несчастна.
— Она должна сама принять решение. Мы не можем сделать это за нее. Даже если бы мы оба поговорили с ней, чтобы понять, чего она хочет, она должна сделать это сама.
Роберт встает и потягивается, открывая обзор на узкую дорожку из бронзовых и золотистых волосков, спускающуюся от пупка и исчезающую под поясом его штанов.
— Я хочу выпить пива в баре. Ты как? — спрашивает он и опускает руки. Просвет между штанами и футболкой закрывается. Шоу окончено. «Жаль», — думаю я, киваю и встаю. Он оценивающе меня осматривает. Я одета в джинсы и футболку, тем самым адаптирована к его стилю одежды.
— Оставайся так. Но надень шпильки, — говорит он, и я улыбаюсь. Он действительно помешан на этих туфлях. Но так как мне они тоже очень нравятся, этот маленький пунктик меня не особо беспокоит.
— Может быть, поговорить с тобой, было бы лучше… — говорю я, надевая туфли. Роберт прислоняется к стене и улыбается мне с высоты своего роста.
— Это спасло бы тебя от наказания. Не то чтобы ты им не наслаждалась, но…
Он скользит ладонью по моей заднице и нежно шлепает меня. Его ухмылка так обворожительно порочна, и я пытаюсь сдержать улыбку, но терплю неудачу. Когда я выпрямляюсь, он серьезно продолжает:
