Через пару минут Исаак впустил ее. Он стоял возле ванны, заворачивая рукава голубой рубашки, старые рабочие брюки отца висели на его костлявом теле как на вешалке. Лицо юноши покраснело и сияло, грязь и щетина исчезли. Хотя скулы и нижняя челюсть выступали еще более отчетливо, он все же не утратил своей красоты. Кристине хотелось увлечь его обратно на чердак, лечь вместе с ним в чуланчике и позволить ему любить ее, чтобы она позабыла обо всем на свете. Но вдруг она заметила нечто странное на его руке.
— Что это?
Исаак повернул запястье и взглянул на отметины на внутренней стороне предплечья, затем опустил руку и стал выливать воду из ванны.
— Это номер.
— Позволь мне посмотреть.
Он показал ей руку.
— В лагере заключенных нумеруют.
Кристина пробежала пальцами по цифрам: 1071504.
— Почему он не сошел во время мытья?
— Это татуировка. Она останется навсегда.
Кристина взглянула в его лицо, и глаза ее наполнились слезами.
— Это ничего не значит, — заверил Исаак. — Совершенно неважно. Во мне это ничего не изменило.
Она взяла его руку и обвила ее вокруг своей талии, чувствуя, как от его кожи исходит тепло, как напряженные твердые мускулы его живота прижимаются к ее животу. Исаак привлек ее ближе и коснулся ее лица, провел ладонью по волосам, скулам, губам. Потом он поцеловал ее, и она ответила на поцелуй, приникнув к нему так крепко, что он едва мог дышать. Из груди юноши вырвался глубокий стон. Он положил руку на грудь Кристины и стал нежно сжимать ее через блузку. Она задохнулась от вожделения и затрепетала — годы страха и разлуки растворились в страстном желании. За ее закрытыми веками скопились слезы, и пылкий зов плоти, подобный возвращению души, внезапно пробудил ее выжженное невзгодами пустое тело. Наконец Исаак оторвался от ее губ и взглянул на нее влажными глазами.
— Я так скучал по тебе, — произнес он.
— Я тоже скучала.
— Я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду любить.
Он поцеловал ее снова, его раскрытые губы были влажны, а рука мяла ее грудь почти до боли. Она положила руки ему на шею и притиснулась ртом к его рту, по лону ее разлилось сладкое тепло. Но она заставила себя отстраниться.
— Нельзя, — Кристина потрясла головой. — Тебе надо вернуться наверх, пока мои не пришли.
— Ты права, — тяжело дыша, проговорил он. — Прости.
— Не извиняйся. Просто пообещай, что никогда больше меня не покинешь.
— Я расстался с тобой не по своей воле.
— Знаю, — она положила голову ему на грудь. — Но пообещай мне: что бы ни случилось, мы больше никому не позволим разлучить нас.
— Мне лучше пойти наверх.
— Обещай, — она не отрывала от него глаз.
— Не проси меня. Ты же знаешь: мы больше не хозяева своей судьбы.
Проводив Исаака на чердак, Кристина вернулась на кухню и все там прибрала, вытерла капли и лужицы с кафельного пола. Робу Исаака она сожгла в печке, стараясь не опалить руки, когда заталкивала скомканную и грязную полосатую ткань в огонь; отвратительное зловоние ударило ей в нос, напомнив смрад смерти. Кристину затошнило, и она, зажимая рукой рот, бросилась открывать окно. Только бы соседи не учуяли мерзкого запаха. Вытерев насухо кастрюли и ванну, она убедилась, что огонь поглотил каждый клочок гнусной робы, и вышла в огород сажать горох и редис.
Кристина уложила семена в почву, присыпала землей, прошлась по грядкам тяпкой, потом утоптала их маленькими шажками, воткнула палку в грунт в конце каждого ряда посадок и отправилась за водой. Жестяная лейка была спрятана за дровяным сараем, позади поленницы около дождевой бочки под желобом, отводившим воду с крыши. Кристина зачерпнула лейкой стоялую воду из бочки и пошла в огород поливать утрамбованную землю.
Когда она в третий раз возвращалась к грядкам с лейкой в руках и собиралась открыть ворота, то услышала пугающие звуки и замерла. Незнакомые мужские голоса доносились с улицы, и они приближались. Завидев на вершине холма фуражки и черную униформу эсэсовцев, девушка развернулась и побежала назад к дровяному сараю, поставила на землю лейку и взяла несколько бревен, не замечая царапин от жесткой коры на голых руках. Поглядывая через плечо, она увидела голубоглазого гауптшарфюрера и мясистого группенфюрера, с которыми столкнулась по пути из дома Исаака. Они расхаживали по улице, шаря глазами по окнам и крышам. Сделав четыре-пять шагов, эсэсовцы останавливались и указывали куда-то одетыми в черные перчатки руками. Группенфюрер что-то заносил в блокнот, и они шли дальше.
Кристина поспешила к главному крыльцу, из охапки дров в ее руках вывалилось два полена. Она оставила это без внимания и, прижимая остальные чурки к груди, дошла до двери и скрылась за нею. В доме она прислонилась к стене и с колотящимся сердцем стала ждать. Затем поднялась в гостиную, свалила деревяшки около печки и выглянула наружу из-за занавесок. К ее облегчению, улица была пуста.
