Сливовое дерево полностью

Группенфюрер снова задел Кристину и вместе с солдатом стал обходить чердак, распахивая ящики и заглядывая на полки комода. Он провел рукой по стеллажу, приставленному к потайной двери, поднял глаза к стропилам и пыльным балкам. Из опасения, что эсэсовцы заметят, каким ужасом исказилось ее лицо, девушка старалась смотреть в пол. Наконец, удостоверившись, что ничего противозаконного здесь нет, группенфюрер направился к люку. Кристине пришлось отступить в сторону, когда он стремительно прошел мимо нее. Офицер велел солдату спускаться первым, а сам пропустил женщин вперед.

— Дайте нам знать, если заметите что-нибудь подозрительное, фрау Бёльц, — порекомендовал он, когда они спустились на первый этаж. — Это для вашей же безопасности.

— Ja, герр группенфюрер, — кивнула мутти. — Danke.

Перед уходом офицер приказал солдатам заскочить в кладовую и прихватить две буханки ржаного хлеба из потайного ящика в старом комоде. Когда подчиненные вернулись, страж закона с удовлетворенной улыбкой сунул добычу под мышку, как будто только что купил хлеб в булочной и имел на него полное право. Солдаты протопали на улицу, а он все еще стоял на крыльце, со значением глядя на Кристину.

— Сообщать о любых подозрениях — ваш долг, не забывайте об этом, — сказал он. — Утаивать от властей какие-либо опасения — преступление против германского государства, — затем он обратился к мутти! — Вы ведь не желаете, чтобы грязный еврей явился сюда и обесчестил ваших дочерей, не так ли?

— Nein, герр группенфюрер, — ответила мутти.

— У меня есть полномочия назначить награду за поимку еврея. Они могут пробраться куда угодно, совсем как крысы. Вы и не заметите, как они вас облапошат.

— Danke, герр группенфюрер, — сказала мутти. — Видит бог, мы нуждаемся в деньгах.

— Heil Hitler! — эсэсовец вскинул руку и наконец удалился.

Мутти затворила дверь и привалилась к ней.

— Как ты? — осведомилась она у Кристины. — На тебе лица нет, и дрожишь как осиновый лист.

— Со мной все хорошо, — ответила дочь, но ее ноги готовы были подогнуться. — Я ужасно перепугалась.

— Я тоже. Но нам нечего скрывать. А ты разве знакома с этим офицером?

— Я столкнулась с ним на улице в тот день, когда узнала, что Исаака увозят.

— Будь осторожна. Эсэсовцам все дозволено.

— Знаю. Потому я так и нервничала.

Кристина не выносила вранья, но могла ли она признаться, что подвергла всех домочадцев опасности? С тех пор как началась война, мутти из кожи вон лезла, чтобы уберечь семью. Как могла Кристина рассказать, что в одиночку приняла скоропалительное решение, угрожающее свести на нет все заботы матери, которая проявляла такую самоотверженность? Однако, по трезвом размышлении, что еще ей оставалось? Бросить Исаака умирать?

Мутти поцеловала дочь в лоб и сильными руками помассировала ей плечи. Зубы Кристины стучали — организм оправлялся от потрясения, и девушка слабела и плакала на груди у матери. Мягкая кожа материнской щеки и слабый, но знакомый запах яичной лапши и молочного мыла действовали на Кристину, как хорошее успокоительное.

До конца дня они вместе укладывали одежду в шкафы, застилали постели — уничтожали все следы вторжения. Кристина чувствовала себя как выжатый лимон, словно неделями не спала. Сознавать, что жизнь родных теперь находится в ее руках, было невыносимо. Исаака она увидела лишь после того, как все в доме уснули.

Когда девушка открыла потайную дверь, Исаак сидел прислонившись к стене, на лице его играли свет и тень от пламени свечи, а в пальцах он крутил камушек, который Кристина принесла ему раньше из сада.

— Слышал, что тут было? — спросила она, садясь рядом.

— Ja, — ответил он. — Как ты это вынесла?

— В конце концов я непременно успокоюсь. Перестану трястись. Наверно. Когда-нибудь через год.

— Я услышал крики и звук передвигаемой мебели и понял, что дела наши плохи. Бросился на пол и старался даже не моргать. Видимо, даже дыхание остановил, потому что чуть было не потерял сознание. Закрыл глаза и стал молиться. Отвратительно, что я навлекаю на вашу семью опасность.

— Это не ты. Это я, — Кристина прислонилась к его плечу. — Но я думала об этом весь день, с тех пор как убрались эсэсовцы, и поняла, что иначе нельзя. Я должна была спасти тебя. Поступить по-другому я не могла. Я люблю тебя. Грош нам цена, если мы не готовы пойти на смерть ради спасения других людей, тем более — наших любимых.

— Не все так отважны, как ты. Большинством движет страх. Мне надо уходить.

— Я тоже об этом думала, — она оперлась на колени и повернулась к нему лицом. — Меня терзает мысль, какому риску я подвергаю родных. А тебе нужно бежать из Германии. Уйдем ночью, идти будем только под покровом темноты. Покинем эту истерзанную войной страну.

— Я тебя с собой не возьму.