Тодд обещал помочь и слово свое сдержал. На следующий день он связался с Дартом и поделился тем, что удалось выяснить. С его находкой он обратился к швее, и та сразу определила дорогую фурнитуру, что использовали столичные фабрики. По ее словам, гравировка с растительным орнаментом вышла из моды несколько лет назад и порядком истерлась, что позволило предположить, будто пуговица принадлежала старому пальто. К портрету женщины под черной вуалью добавилась пара новых деталей: вероятно, она приехала с юга и в прежние времена могла себе позволить дорогие вещи, а теперь была вынуждена донашивать их и опускаться до обмана, чтобы сэкономить монету. Южанка, богачка в прошлом, вероятно, знавшая о безлюдях больше, чем простой обыватель. Кто она? И что ей нужно?
Тодд продолжал кривить лицо. Он был так убедителен в своем скепсисе, что Дарт тоже начал сомневаться. Единственной, кто видел женщину под черной вуалью, была та странная лютина из Тереса, и он не мог верить ей на слово. В конце концов, она считала чучело живым и принимала красивые пуговицы за настоящие монеты. Возможно, он гонялся за фантазией, порожденной больным воображением.
Его мысли блуждали в лабиринте, где не было ни подсказки, ни выхода. Оставалось одно: продолжать идти по следам разрушителя хартрумов, тем более что все пути вели на юг.
На следующий день, отправляясь в Лим, Дарт твердо решил, что не будет представляться своим именем, и снял фамильный перстень. Если в обществе домографов господин Холфильд стал изгоем, он мог притвориться кем‑нибудь другим. Личностей у него хватит на все города.
Он никогда не бывал в Лиме, но по приезде не мог избавиться от ощущения, что знает город. Эти милые дома с черепичными крышами, просторные улицы с фонарями, увитыми плющом, торжественно-праздничные витрины и окна с цветочными горшками за стеклом.
Вскоре Дарт понял, почему все вокруг кажется знакомым. Флори не просто рассказывала ему о Лиме, но и сама была его воплощением. На каждом шагу он встречал напоминание о ней. Уличный художник, продающий картины; улыбчивая цветочница с охапкой веток, усыпанных мелкими ярко-желтыми, похожих на бусины, цветами – именно такие Флори вышила на воротнике своего платья. Витрина кондитерской лавки, где, подсвеченные огнями, стояли жестянки с фиалками в сахаре, ее любимым местным лакомством. Однажды он чудом отыскал его в Пьер-э-Метале, но Флори, попробовав лепесток, с печалью признала, что это совсем не похоже на настоящие фиалки из Лима. «Невкусно?» – спросил он. «Просто другое», – чтобы уважить его старания, ответила она. «Дай-ка попробовать». Флори протянула ему баночку, но вместо этого он прильнул к ее губам и собрал крупинки сахара, оставшиеся на них.
И вот теперь, погруженный в воспоминания, он застыл перед стеклом, глядя на эти лиловые жестянки с виньетками. Задержавшись у витрины, он привлек внимание торговца. Дарт увидел его сквозь собственное отражение, будто сухонький старик в нарукавниках сидел внутри него, а лампы просвечивали тело насквозь. Торговец улыбнулся ему и помахал, приглашая войти.
На двери приветливо звякнули колокольчики, и облако сладкого аромата окутало Дарта, едва он оказался внутри.
– Любите засахаренные цветы, господин? – поинтересовался торговец, заглядывая в глаза. – Розы, фиалки, листья лимонника?
Безделушник тут же купился на яркие конфеты и разнообразие сладостей, которые так и просились в карман. Он был бы рад унести с собой всю лавку, но силы воли и благоразумия остальных личностей хватило, чтобы ограничиться фиалками.
– Отличный выбор, – подбодрил его торговец, вынырнув из-под прилавка с лиловой жестянкой.
– Я не для себя, – растерянно пробормотал Дарт, доставая кошелек.
– Дайте-ка угадаю. Для возлюбленной?
Он кивнул.
– Тогда нужно перевязать лентой, – спохватился торговец. – Как зовут даму вашего сердца?
От такого представления Дарт почему‑то смутился, как мальчишка.
– Флориана.
– Чудесно. Тогда, пожалуй, зеленый?
Было это совпадением или острым чутьем, но торговец безошибочно выбрал нужный цвет, словно знал Флори. Возможно, потому Дарт и решил заговорить о ней.
– Вы могли слышать о ней. Флориана Гордер, дочь местного архитектора.
– Да-да, помню его семью. Городок у нас небольшой, все мы одними тропами ходим. Его супруга держала ателье тут, неподалеку. Жаль, что судьба обошлась с ними так. – Торговец чикнул ножницами, отрезав ленту, и продолжил: – Чудны́е они были, эти Гордер. Семейство из сахарного домика. Так их называли за глаза, подшучивая по-доброму.
Он говорил о них с неизменной улыбкой, елейным голосом, но приторность его ужимок не могла заглушить неприятное послевкусие слов.
– Почему? – недоумевая, спросил Дарт.
– Образцовая семья, пример для подражания. Милейшие люди. Всегда вежливы, красивы и выглядят как праздничные пряники. А вы знаете, в чем тонкость кондитерского ремесла? – Торговец бросил на него вопрошающий взгляд и тут же ответил сам: – В том, чтобы не перестараться с дозой сахара. Его должно быть в меру, иначе получится слишком приторно. Такое многим не по вкусу.
