— Ты, Лялька, потерпи. Придётся потерпеть тебе, Сладкая, пока я этот гадский клубок не размотаю. Сам, потому что ты мне в этом деле не помощник. У матушки научилась тайны крутить? Я тебе быстро это умелку с корнем вырву! — Мы стояли, прижавшись нос к носу, я чувствовала всем телом его напряжение, жмурила глаза, лишь бы не вспыхнуть от его пламени. Наивно надеясь, что ещё все может утрястись. И если и был шанс на мирное урегулирование, то я его упустила.
— Ты поняла меня? — голос его задрожал, губы опустились на кончик носа. — Чтобы, су*а, кристальная передо мной была. Узнаю, что врешь – пожалеешь.
Его руки так же стремительно разжались, как и обняли меня. Без его грубых, и даже, возможно, оправданно-резких касаний, на душе стало пусто-пусто… Но внутри уже взорвалась злая горечь обиды, поэтому я со всей дури толкнула его в грудь, сжала футболку и в ответном жесте зашипела, вставая на цыпочки, чтобы оказаться как можно ближе к его лицу.
— А у меня тоже есть, что сказать тебе, Мироша! Если ты будешь и дальше тыкать меня носом, как кошку зассанку, то я не то, что рассказывать тебе ничего не стану, вовсе заткнусь. Кристально чистая, говоришь? Окей, но сначала ответь мне на вопросы, какого хера ты ждал столько лет, чтобы найти нас? А? Где ты, Королёв, мать твою, был? Сначала на эти вопросы ответь, а потом сжигай меня огнём презрения. Что, уже не хочется титьки мять? Не хочешь поцеловать, да? А я предупреждала, что тебе будет больно. А я рада, что тебе больно, потому что ты сейчас ощущаешь то, что испытывала я все эти годы без тебя…
— Зм… А ты прям ждала меня? — гоготнул Мирон, выглядывая в зал, чтобы проверить Мишку.
— Я просто подсказала, чего не стоит делать, когда рядом с тобой ребёнок, — с выдохом, кажется, меня снова стали покидать силы.
— Мой ребёнок! — Лицо Королёва потеряло все остатки напускного веселья. Румянец сошел, уступая место серости, даже взгляд потух, выпуская боль, что там скопилась за сегодняшний день. — Сын, Олька, первые толчки которого мне не позволили ощутить. Поэтому я сейчас пойду к сыну, что называет меня дядей, и буду изо всех сил стараться подружиться с ним. Ясно? Поэтому не стой у меня на пути, Ляля!
— Тогда и ты, Королёв, вспомни, что я просила тебя уехать. Предупреждала, что больно будет! Умоляла не рубить с плеча, потому что это ребёнок, Мирон! Не пацан, не друг, а нежная, формирующаяся психика. А ты со свойственной себе резкостью ворвался, ладно хоть отцом не представился, и на том спасибо! А ещё, Мироша, есть презумпция невиновности! И пока ты, кусок чёрствого сухаря, не докажешь мой умысел, со своими проповедями об упущенном отцовском времени даже не заикайся, а то я тоже умею включать «яжмать». Научилась!
Последнюю фразу я не сдержалась и вскрикнула, а потом рванула в сторону туалета, чтобы не пугать сына заплаканным лицом.
Какого черта я с ним постоянно рыдаю? Какого черта я и без него рыдаю… Окончательно осознав, что нахожусь в замкнутой петле, сползла по холодному кафелю и расплакалась в голос. Это невыносимо! Невыносимо!!!!
Я всю жизнь любила его. С самого первого дня, когда он, прикрывшись тенью подъездного козырька, ухмылялся, рассматривая мои белые гольфы и яркую Барби на розовом рюкзаке. Большой, смелый, сильный. Но это не главное, потому что я влюбилась не в то, как он выглядит, а в то, что он прячет.
Под непробиваемой скорлупой прячется мой нежный Мироша, который никогда не требовал, не давил, а наоборот - оберегал всеми возможными средствами. Наверное, поэтому было так больно упасть.
И, вот, теперь он рядом. А скорлупа его стала только толще.
Вытерла слезы, умылась холодной водой и достала телефон, нашла в записной книжке номер, который за восемь лет ни разу не набирала.
— Ольга? — её голос заметно дрогнул, выдавая смятение.
— Ты писала заявление на Королёва?
— Я, — мама даже оправдываться не стала. — Он заслужил это! Он забрал единственное, что у меня было! Единственное, что было идеально! То, что я берегла от всего мира! Тебя, Оля, он забрал у меня тебя! Взрослый мужчина, совративший молодую глупую девчонку, должен понести наказание, — её голос становился все тише и тише. — Но я не хотела наказания для тебя и Михаила…
— Боже, что же ты наделала…
— Я защищала свою дочь, Ольга! – мама впервые с того самого дня повысила голос, но меня тряхануло не от этого, а от звука рыданий, что слышался абсолютно отчетливо.
Моя холодная, сдержанная мамочка никогда не плакала. Я не видела её слёз, не слышала дрожащего голоса НИКОГДА! А теперь… Но самое поганое, что я не ощущала ни жалости, ни сочувствия, лишь пустоту, в которой эхом отбивало ритм моё разодранное материнской заботой сердце. Она ещё что-то кричала, говорила слова какие-то, но мне было всё равно, я отключилась, а потом и вовсе вырубила телефон.
