– Ты, Сладкова! Ты! Собственной ручкой подмахнула заявление о совращении! Я твой почерк из сотни узнаю, – оторвал её руки от себя и вытащил кошелёк с документами, где в прозрачном отделении вместо прав лежало свернутое в несколько раз заявление с её подписью и крохотная, истертая моими пальцами фотография девчонки с огромными серыми, как мокрый асфальт, глазами. – Твое? Отвечай, мать твою!
– Что ты несешь? Какое заявление? – Оля замерла и задрожала, как лист осиновый, поддёргивающимися пальцами потянулась к документам. – Мирон! Какое заявление? Говори!
Её крик рванул, как бомба, что заставила голубей, топчущихся вдоль дороги, взметнуть в воздух. А мне плохо стало… Не врёт она… Огромные глаза заполнились слезами, от щек отлил румянец гнева, уступая место мертвецкой бледности, а губы затряслись, предвещая надвигающуюся истерику… Но не случилась она, потому что её отвлёк странный шорох из зарослей шиповника за обочиной, а ещё через мгновение на дорогу выпрыгнул пацанёнок, чье лицо было спрятано в ворохе сорванных ромашек.
– Мам, уже хватит? – пацаненок тряс «букетом», что был вырван с корнями, с которых земля осыпалась прямо на белые носочки. – Столько ромашек хватит?
– Мам? – машинально повторил я.
– Уезжай, Королёв! Уезжай! – схватила Олька меня за руку, пытаясь отвлечь внимание на себя. Дергала изо всех сил, но я словно не слышал её. Даже не шевельнулся, принимая её жалкие попытки предотвратить неизбежное. Она тихо скулила, стараясь не напугать мальчишку, кусала губы в кровь, а по щекам текли реки слез. – Я умоляю, уезжай. Не сейчас, Мироша… Не сейчас! Мы поговорим, но потом. Позже. Я обещаю тебе! Обещаю, слышишь?
– Здорово, мужик! – я легонько оттолкнул её к машине, опустился на корточки и протянул малышу руку. – Это твоя мама?
– Моя, конечно! – парень чуть расслабил руки и просунул мордочку меж ромашек и колючих стеблей сорняка, что видимо, собирались для композиции.
– А папка ваш где? – не слышал своего голоса, потому что все мое внимание было приковано к огромным детским глазам, что были синее василькового поля, как говорила когда-то Сладкова.
– На паровозе катается, – парень дёрнул плечом и перевел взгляд на мать, что вытирала ладонями слёзы, но они не останавливались. – Дядь, а ты знаешь, где паровозы спят? Шурка Кузнецова меня обманула! Я из-за неё столько карамелек выбросил! А она забыла сказать, что отца надо загадывать на стоящий поезд. А мимо нашего дома они пролетают на скорости. Так знаешь или нет? Мне о-о-о-очень надо, дядь!
– Конечно, знаю, потом покажу. А лет тебе сколько? – я прикусил язык, вдыхая воздух полной грудью, чтобы в обморок не брякнуться прямо у пацана на глазах.
– Вот, – мальчишка рассмеялся и разжал руки, рассыпая ромашки у моих ног и показал семь крохотных пальцев с до боли знакомыми глубокими ногтевыми пластинами, а потом подумал и добавил восьмой, но согнул его в фаланге. – Восемь скоро будет. Я и считать умею, и примеры решаю, и таблицу умножения до шести уже выучил. Меня бабушка Наталья ей мучает каждый раз, когда я к ней в гости прихожу.
– А зовут тебя как? – задал вопрос, ответ на который уже знал. Закрыл глаза, приготовившись услышать последнюю частичку пазла, что быстро складывался в голове, даже рассмеялся.
– Мишка, – парень подмигнул, дернув щекой, на которой красовалась родинка и протянул мне ладонь. – А тебя?
– Мирон, – звука в голосе почти не было. Сжал крошечную ладошку парня в своей, ощущая мягкость и тепло детской кожи.
– О! – рассмеялся малыш и бросился к Ольке, обнял её за ноги, всматривался в заплаканное лицо матери, щурясь от яркого солнца. – А у меня отчество Миронович. Мам, мы идём мороженое есть? Ты обещала…
Меня током пробило… Михаил Миронович…
Глава 17.
Сладкова.
Меня словно парализовало. Ноги обмякли, я стала стекать по лакированной поверхности машины на землю. Цеплялась пальцами, пытаясь удержаться, слыша отвратительный скрежещущий звук, что разрывал перепонки. Но тщетно. Силы покидали меня, замутняя реальность хаотичным полётом мушек… Чётким было лишь тёмное море василькового поля, что смотрело на меня в четыре одинаковых глаза.
— Мам! — вскрикнул Мишка и стал отчаянно пытаться удержать меня. Его маленькие ручки цеплялись за одежду, а в глазах сверкала тревога. Я бы неизбежно рухнула, если бы Королёв не подхватил моё обмякшее тело.
— Устала, — натянуто рассмеялся он, усаживая на водительское сидение. — Или головку твоей маме напекло. Чего она у тебя голая ходит?
— Не знаю, — Мишка прищурился, а убедившись, что со мной все нормально, побежал собирать цветы, что белым пятном были рассыпаны на асфальте. — С самого утра у зеркала крутилась-крутилась… Наряжалась-наряжалась… А потом убежала.
— Миша, — прохрипела я, подав голос, пока необычно разговорившийся малыш не выдал, где деньги прячу.
— Ой, и попадёт же мне сейча-а-ас… — Мишка покраснел, как рак, поджал губы и отвернулся от Мирона, смотря лишь в мои глаза. — Мне запрещено разговаривать с посторонними. Да, мам? Отойди подальше, пока меня сладкого не лишили, дядя Мирон…
