Мачеха, единственная из родственников помнившая о нем, Гену не навещала, лишь передавала раз в месяц папиросы, чай, сок, печенье и прочее питание через врачей, отказываясь его видеть.
Что он делал на воле и о чем после вспоминал в больнице? Может, работал усердно или учился, в творчестве самореализовывался? Или отдавал все свое время племенному богу, господу Яхве?
Бытует мнение, что евреи все сплошь одержимы тягой к знанию, к учебе и отличаются трудоспособностью, практичностью и так далее. Так это или нет – не знаю, затрудняюсь ответить, статистических исследований не проводил. Но что касается Геннадия Литвера… Он под такой идеальный, рафинированный, сверх-образцовый портрет явно не подходил.
Чем же он интересовался еще, что делал на свободе? Работал, но если и работал, то лишь от случая к случаю, порывами, приступами.
Мог бы, наверное, исповедовать веселый хасидизм, если б вопросами религии интересовался хоть в такой степени (про изучение национальных языков – иврита, идиша, арамейского; Торы, Талмуда, Каббалы – я уж и не заикаюсь). Но ничем Гена особо не интересовался: что жизнь, что дождевая вода.
Одним словом, ленивый Гена, безалаберный, неудачливый и, в общем, маргинальный, деградированный элемент.
«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, – сказал Екклезиаст, – и нет ничего нового под солнцем…»
Сегодня понедельник. Выходные закончились, погуляли, и хватит. На воле у народа отходняк. Белочка. Значит, новых бойцов привезут.
Новым бойцом оказался Езас – литовец. Говорит с акцентом. Внешность выразительная: веснушчатый, белокурый, желтоглазый, с взъерошенной – молниями – шевелюрой. Сейчас уже спит. Завтра узнаем, что за птицу к нам занесло.
А вообще у нас тут собрался целый больничный интернационал: есть русские, прибалты, татары, башкиры, евреи, немцы поволжские, армяне, хохлы, белорусы. Даже один этнический японец (в пятом колене) затесался. Во всяком случае, сам он так о себе заявляет.
Интернационал! Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью.
Первая палата – особая территория на нашем тринадцатом, да и на любом другом отделении больницы. Вновь прибывшие первым делом направляются сюда. Но здесь не только новенькие, но и очень даже старые в буквальном смысле: в Первой палате всегда лежит несколько неходячих уже, распадающихся на части стариков. И в обязанности персонала входит их время от времени переворачивать с боку на бок от пролежней. Первая палата отличается от других-прочих также незабываемым ароматом: сложный букет запахов мочи, давно не стиранной одежды, прелых бинтов и памперсов. У Первой всегда кто-то должен дежурить. Ну, то есть просто сидеть у входа в палату, в старом, советского еще производства, обшарпанном кресле. И днем, и ночью. Персонал, как правило, передоверял дежурство кому-нибудь из принудчиков или привилегированных пациентов. Впрочем, иногда эту должность справляли и сами медсестры или кто-нибудь из обычных, не приблатненных пациентов.
Но все не так мрачно, столь убого даже и в надзорной Первой палате. Я вот, помню, и там ухитрялся тайком от персонала книжки почитывать. В Первой литература запрещена. Передавал мне книги хороший друг, Володя Успенский.
А то и совсем веселуха, был, помню, один случай.
Лёха Дилетант – художник, он даже в больнице умудрялся гуашью пейзажи делать. Меня лишь на наброски хватало, шариковой ручкой. До сих пор нахожу иногда эти листки среди старых записей.
Так вот, дежурил Алексей как-то ночью у Первой. А Толик Паркин (о нем после скажу) – парень загадочный, но свой в доску – днем еще присмотрел в сестринской добычу, пластиковую канистру медицинского спирта. Он концентрированный, 95-процентный, голубовато-синего цвета, туда специальный краситель какой-то добавляют. Но пить его можно: обычный медицинский спирт, не метиловый; употребляется для протирки кожи перед инъекциями.
А Толик оказывал добровольную помощь, на персонал ишачил: мыл полы, посуду, протирал окна. И был на столь хорошем счету, что ему даже ключ от сестринской доверяли. Должен же кто-то и в сестринской прибраться! А может, и не доверяли, а просто он ключ этот на время позаимствовал, не помню точно.
Но как бы то ни было, добычи для нас Толик все-таки ухватил: слил голубой медицинский спирт в заранее припасенные пластиковые бутылки. Но немного оставил – для цвета – и долил водопроводной водой, после чего канистру вернул на место и ключи тоже. Таким образом, спирт был наш, и никто ничего не заметил.
Пить такое неразведенным, конечно, тяжкое испытание, и психам не под силу, поэтому разбавляли водой один к двум, до крепости водки.
После отбоя – после 22:00 – оживились пациенты, зашевелились, заползали по отделению. Врачей давно не было, медсестры тоже ушли, такое иногда случалось.
