Но в тот день был не Новый год, конечно, а все тот же – старый. И мир был стар, дряхл, бездеятелен, и сам Господь утомлен созерцанием больничного старичья и прочей бесполезной психиатрической поросли, и махнул на нас рукой, и разрешил сегодня с собой не бороться, а вволю предаться греху чревоугодия.
И отправились мы в столовую – несколько бывших людей, сломанных человечков – поглощать еду.
Вообще-то, не положено после десяти вечера, после отбоя то есть, в столовой находиться, но тут персонал почему-то сделал для нас исключение. Соскочили механизмы больничного бытия в тот день с наезженных дорожек, дрогнули и провернулись шестеренки не в такт больничного быта, и вот уже мы ночью в столовой.
А там – остатки от гастрономического великолепия ужина. Много что-то остатков, ништяков[33]: целый бак разварившихся, осклизлых, совершенно безвкусных макарон, цветом как трупные черви. Бак – обстоятельный, монументальный, советской еще выделки, с двумя ухватистыми ручками, с толстыми стенками из прочного светло-серого алюминия.
А к макаронам целый эмалированный таз толсто нарезанного хлеба с нейтрально-больничным вкусом. На борту таза корявая, с потеками, красно-коричневой краской надпись «пищеблок». Хлеб здесь, в больнице, нарезают почему-то всегда слишком толсто, чрезмерно крупными – с трудом укусишь – кусками.
Ну и в довершение лукулловской трапезы – бидон бледного, вязкого, как срамные воспоминания, столовского киселя.
Жалкое, убогое «раблезианство»!
И состоялась, бро, Большая Жратва, а больше про то и сказать нечего, мать их всех, психов и уродов, включая и меня, и вас, и всех докторов до кучи!
Вечером телек все время занят – ни музыку на DVD не послушать, ни кино посмотреть. Есть на Пряжке и в других Учреждениях, понятно, тоже такие фанаты. Футбола.
Сам Адонис никогда не был футбольным болельщиком и не смотрел футбол по ящику. Он не понимал, как можно самому спортом не заниматься, но смотреть про тот же спорт по телевизору. В чем тут интерес? В чем изюминка? Непонятно, неясно. Разве что ты делаешь ставки в букмекерских конторах. Иначе зачем?
– Скорей бы ты умер, Зверев! – донеслось из коридора. И дальше еще что-то матом.
Все это Адонис слышал из туалета, где удобно устроился с целью «Ихтиандра покормить», так мы называем процесс дефекации.
Зверев – лежачий больной, невменяемый одряхлевший полутруп с единственным зубом во рту. Он, Зверев, вечно бормочет невнятные просьбы, кажется, один раз сказал что-то вроде того, что жить не хочет – голосом, похожим на воркование. Как правило, никто не понимает просьб Зверева, но иногда ему все же помогают.
У Зверева сломан нос; Зверев жутко тощий. Он умирает.
– Куда?! Повернись жопой к ванне! – Это снова моют Зверева. Данный процесс осуществляется два-три раза в сутки.
– Хорошо дуракам!
– Почему? Дураки ведь тоже мучаются, как и мы, умные, правда, Рыжий?
Рыжий полуобиженно улыбается.
Рыжий называл Зверева дедушкой. Но мы не знали, сколько ему в действительности лет.
Мне не раз приходило в голову: а что, если Зверев или другой подобный ему ничтожный (с точки зрения нас, «здоровых» и «умных») доходяга – и есть тот самый трансцендентный человек, о котором пишет Рене Генон?
Глядя на Зверева, понимаешь: в некоторых случаях эвтаназия не только возможна, но даже необходима. Да он и сам не раз говорил, что жить не хочет.
Что это за жизнь?! Единственное, что я мог бы для него сделать, – помочь сбежать из этого существования. Чего проще ночью, чтоб никто не видел, прижать к лицу подушку и подержать так несколько минут. Сопротивляться Зверев не сможет, слишком слаб. Он бы, наверное, и не почувствовал ничего и был бы избавлен от своей мучительной, растянутой во времени агонии, которую лишь в насмешку можно назвать жизнью. Но, увы, Адонис слишком нерешителен и опаслив для такого поступка. Придется старику умирать самому.
Зверев снова произносит что-то на своем птичьем языке. Но не понимает никто: нет Вотана[34] среди нас.
Сегодня пребывал с утра на кровати, лежа читал первый роман Честертона: освещаемый загадочно-влажным мартовским солнцем.
Все было как обычно и вроде бы неплохо: ничего серьезного доктора не нашли, нет никаких патологий, кроме дурного характера, но с этим уж ничего не поделаешь. Выпишут скоро, и жизнь наладится, и все будет как всегда, все как у людей. Чего желать лучшего?
Но били в окно косые лучи странного мартовского светила, и что-то, казалось, все же было не так.
Отчего же? Быть может, из-за книги? Она волновала меня своим необычным, героическим содержанием. Мощно, как ощущения весны, входили в душу потрясающие силы и образы. Честертон – маг и чудодей, умеет сказку создать, шельмец!
Утомленный долгим лежанием на постели, я привстал было, чтоб взять кружку воды с тумбочки. Но вдруг…
