Между пациентами-наркоманами и пациентами, так сказать, обычными идет обмен сигарет на ◼◼◼◼◼◼◼◼ и◼◼◼◼◼◼◼◼◼ на сигареты. Пять колес[36] ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ равно одна сигарета по курсу нашего отделения.
Жалко врачей, которые на Пряжке работают. Они, как и полицаи-оперативники, вынуждены не менее восьми часов в день в человеческом дерьме вариться. С перерывом на обед.
А персонал, этих самодовольных бездельников и пьянчужек, не жалко совсем. Самодовольство – один из главных изъянов человеческих с точки зрения желтой веры. О пьянстве и говорить нечего.
Миша Мышкин заснул, спит Мишаня. Я сижу напротив него на больничной койке, в упор разглядываю лицо Миши, его интересные, хоть и не сильно рельефные, не очень выразительные черты.
Оказалось интересным и необычным глядеть на боковую часть его носа. Она была нежно-сиреневого цвета в скупом оконном освещении. Да, мир – в малом, красота – в оттенке. Чань[37], в общем.
Разглядывая лицо Миши Мышкина, размышляю: «Где грань между очарованием и уродством, красотой и безобразием, осмысленностью и безумием? Где тот предел, за которым разум переходит в свою противоположность, а красота – в маску сладострастия?»
Я не позволил своему созерцанию и размышлению пропасть втуне и сочинил на эту тему зарисовку – вот она, внемлите!
Ты, твое лицо. Похоже на лицо итальянца. Крупный треугольный – если смотреть анфас, спереди – нос, резко очерченные – особенно в полупрофиль – скулы, морщинки у углов рта. Твоя мимика всегда столь выразительна!
Черные, с огромными зрачками, всегда широко распахнутые в мир глаза. Курчавые волосы, благородный изгиб нижней челюсти с – как поточнее выразиться? – аристократически-небритой щетиной. Острые скулы. Губы твои всегда как бы немного вытянуты вперед, словно ты постоянно готов к вселенскому поцелую или делаешь знак, призывающий к молчанию, остается лишь приложить указательный палец к губам.
Молчание? Да, молчание. Впрочем, тебе оно не свойственно. Поговорить ты любишь, еще как! Но при этом все же не болтун. Разговор твой начинается словно бы по вдохновению, неожиданно, и слова льются легко, свободно, но не всегда упорядоченно. Бывает, ты повторяешься, и тени-двойники вчерашних тем прорастают сегодня в этого дня реальность. Но я знаю, это не специально. Просто ты очень любишь рассуждать на метафизические темы: и сколько лет нам здесь отпущено, и куда мы идем, и зачем, и почему добро всегда побеждает, а зло – нет.
И так в твоей, итальянец, вселенной все получается легко и мягко. Деяние недеяния? Так говорил Лао-цзы.
Добро всегда побеждает. Но я вижу здесь, на полях нашей Ойкумены (стены больницы, окна с решетками, железная дверь), множество изувеченных душ, хило-калечных тел, просто кусков плоти, лишь в силу какого-то недоразумения считающихся живыми людьми. Но более всего поражает и ужасает омертвелость человеческой души, глухота ее ко всему и, похоже, даже к собственному плачевному состоянию.
Так что, мой итальянец, добро всегда побеждает? Всегда? Сложный вопрос. Вот правда, вот ложь – все по-своему правы, скажу я тебе, итальянец.
А как же истина? Истина… Что есть истина?!
Ты рассуждаешь о метафизике и духовности, цитируешь Платона и Аристотеля… Уходя из палаты – моего куска Ойкумены, – ты как-то по-особому склоняешь голову. Так кто же из нас прав? И почему мы оба очутились здесь, в этом не слишком гостеприимном доме? Возможно, ты – из-за поисков правды, я же – от нежелания взглянуть ей прямо в лицо, воспринять очевидность.
И вот время снова тянется докучливо-тоскливо, я гляжу и гляжу на часы: оно, это время, терзает меня издевательской медлительностью, но ничего, ничего: скоро мы пойдем с тобой курить табак (жаль, что не ◼◼◼◼◼!), мой итальянец, и опять ты заведешь разговор про Конфуция и Лао-цзы, про светлых людей и темных, про действие и созерцание, становление и бытие, бога и дьявола – да мало ли про что еще! И это будет хорошо, да, хорошо. Свинцовый пейзаж нашей Ойкумены окрасится ало-розовыми красками восходящего светила.
Ну где же ты? Я жду тебя, итальянец.
—У тебя есть кофе? – спросил я Эдика.
– Есть.
– Ну ладно, если что – заходи, у меня тоже есть.
На том беседа закончилась.
Хотя, вообще-то, если у него кофе есть, зачем за ним ко мне заходить?
Возвращаясь с пищеблока с ведрами, полными пищи (назвать это едой язык не поворачивается), Адонис встретил больничного своего приятеля Эдика. Интересно, от какого слова произошло существительное «приятель»? Что-то такое слышится: то ли «приятие», то ли «приятно». Кто его знает…
