То была загадка, над которой он ломал голову много дней. Расспрашивать самих докторов на эту тему, понятное дело, было нельзя.
Да, доктора здесь – в отличие от персонала, всех этих медбратьев-сестер – мастера своего дела.
Профессионалы.
На нашем тринадцатом отделении нет зеркал. Висело одно в коридоре, но и то Миша Мышкин разбил во время одного из своих странных припадков. Правда, осталось то зеркало, что висит в сестринской. Да те еще два-три зеркала, что по вторникам (вторник – день бритья) выставляют в коридор для удобства пациентов, тех, кто способен бриться самостоятельно.
Почему же нет зеркал? Зачем их убрали и больше не выставляют? Может быть, для того, чтобы пациенты не приходили в уныние, глядя на свои отрешенно-бездумные, помятые физиономии?
Да и правда, если подумать, что увидишь ты в зеркале, что оно для тебя значит? Отражает что?
Вот, скажем, в синтоизме, национальной религии японцев, зеркало – символ чистого сердца. Висит в каждом храме и больше, кроме зеркала, никаких предметов нет. У нас же, в больнице, наоборот, предметов куча, одушевленных и не очень, а вот зеркала… Да если бы и было, навряд ли означало бы оно что-то о сердцах, сердечках наших. Скорее…
В соответствии с мифологическими представлениями, зеркала – ворота в потустороннее бытие, портал в мир демонов. Недаром в русских деревнях зеркала занавешивали, когда в доме покойник. Так что не зря, может, чувствительный Миша – человек-сенсор – расколотил его, зеркало? Что увидели бы мы в нем, какие демоны, мелкие бесы наших душ отразились бы в нем? Хер знает…
А если с более приземленной точки зрения глядеть в зеркальное окно просто ради отражения, тоже радости мало. Усталые, истомленные, опухшие, сизо-бледные, испитые физиономии с пробивающейся щетиной, тоскливыми глазами и набрякшими болезненно подглазьями. В таком лице вся биография читается враз.
Так что, может, и правильно, что нет зеркал – ну их к черту!
Хочется сказать два слова о потрясающем, прямо-таки поражающем инфантилизме сломанных человечков.
Кому-то двадцать лет, кому двадцать пять – двадцать девять, а кому и все сорок, и тем не менее папы-мамы, дедушки, тетушки, бабушки, etc. их здесь навещают, опекают, холят и лелеют, только что не облизывают. И носят, и несут им все на свете – от ментоловых сигарет и фруктов до холста, красок и живых цветов (!).
Да, был такой случай. Лежал тут у нас один художник. От слова «худо». Двадцати шести лет от роду. Так ему бабка, семидесятилетняя старуха, как-то раз по его просьбе холст, краски (масло) и кисточки притащила, на себе из деревни перла. Абстрактный экспрессионизм ему, видите ли, в больнице малевать приспичило. А на воле что-то не делалось! Но это еще цветочки!
Кстати, раз о цветах упомянули. Был у нас и такой случай, другому персонажу – тоже молодому раздолбаю, бездельнику – как-то раз отец живых цветов притащил. Зачем, угадайте? Ни за что не догадаетесь, хотя ответ лежит на поверхности.
В подарок. Нет, не ему, конечно, не молодому раздолбаю. А принес папаша по его просьбе, чтобы оболтус цветы эти медсестре подарил. Запал, чудик, на смазливую медсестричку, понравилась очень. Ну и покорить решил сердце барышни своим веником. Барышня, правда, замужняя оказалась. Но это уже не важно.
А важно что?
Вот именно: детскость – в самом плохом смысле слова, подростковость, инфантилизм. Мы легкомысленны. «Всегда радуемся»[35].
Неужели романтик и вправду рассчитывал, что тетка, получив цветы, с распростертыми объятиями сама к нему в койку кинется? Да и как, где, собственно, могло бы это произойти, паче чаяния? Тут, на отделении, что ли? В сестринской? В ванной? В палате без дверей и с решетками на окнах?
Да, перефразируя Менделеева, «широко распространяет глупость руки свои в дела человеческие».
Лежу на кровати, разглядываю свою руку. Криво подстриженные, с зазубринами ногти. У основания каждого ногтя – тонкие полоски кожицы. Они ползут с каждым днем все дальше, нарастают на ноготь. В школе, помню, у меня был приятель, у которого плоскости ногтей заросли уже наполовину. На первой фаланге указательного пальца левой руки крошечный сгусток запекшейся крови от содранного заусенца. Кожа вокруг ранки покраснела и немного распухла. Розовое пятнышко то чуть-чуть расширяется, то вновь сужается в такт биению сердца. На первой – той, что крепится к кисти – фаланге среднего пальца правой руки опухлость-утолщение, это у меня с рождения, безобидная вещь, лишь иногда, зимой обычно, воспалялось и покрывалось сеточкой ярко-алых прожилок. У нижней кромки ногтя кожа покраснела и чуть вспухла: признак заядлого курильщика. На второй фаланге указательного и среднего пальца – пигментация цвета светлой охры, налет никотина, застарелая привычка добивать бычок до самого фильтра.
Так можно долго разглядывать свою руку – конечность тела. Недаром художники – от Дюрера и Микеланджело до Башкова и Петрова-Водкина – столь пристальное внимание уделяли рисованию рук.
