Что-то случилось. Будто мгновенный сон, спрессованный, смятый, сжатый в несколько секунд вечности. Сон героического, сияющего, смутного содержания. Словно связанный с чудесной книгой, которая мгновенно вылетела у меня из рук, сотрясенных припадком. Кружка, вода, писчие принадлежности, прочий больничный скарб полетели с тумбочки в разные стороны. Более ничего не помню.
После соседи рассказали Адонису, что, не успев встать с кровати, я конвульсивно задергался всем телом, раскидав руки и ноги в стороны, как раздавленный таракан. Приступ продолжался лишь несколько секунд, закончившись столь же внезапно, как и начался. Рухнув обратно на койку, я медленно возвращался к реальности.
Так действует мартовское солнце.
А еще раз было у меня состояние довольно неприятное, мягко говоря. Состояние это как раз в больнице обнаружилось. Мне тогда давали препарат ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ (в жидком виде); раствор наливали в пластиковый стаканчик – на палец жидкости. Через несколько дней регулярного приема этого лекарства – началось… Вдруг началось.
Сначала вроде бы ничего особенного: легкое беспокойство, неусидчивость. Мотаешься по коридору туда-сюда, то присел, то встал снова, взял книжку почитать. Индусская мифология.
Так продолжалось какое-то время, ну а дальше… Дальше – больше, теперь уж я и присесть не мог ни на секунду, не бегал, конечно, но угрюмо таскался взад-вперед по коридору с «Махабхаратой» в руках. Окружающий меня мир материальных предметов как-то странно изменился, изменилось и восприятие. Вдруг стало сумрачно, как перед грозой, и так же тревожно на душе. Все показалось никчемным, зряшным. Даже листья деревьев за окном, казалось, потемнели, а в углах коридора заклубился серебряный сумрак.
Я пытался как-то отвлечься, занять себя ерундой или еще чем. Даже «Отче наш» пробовал читать по скудной памяти, хоть и не верил в охранительную силу молитв. Ничто не увлекает, нет.
Но сейчас Адонис был, конечно, не способен что-либо скоординированно делать.
Позже я узнал, что подобное изменение восприятия называется не то «дизассоциация», не то «сумеречные состояния», а хер знает! Но тогда было не до мудреных слов.
Время растянулось невероятно, неправдоподобно, и каждая секунда словно продлилась в огромный промежуток, вслед за которым должно было наступить нечто таинственное и страшное, непосильное разуму человека. Мое счастье, продолжалось это недолго, иначе бы я, наверное, с собой что-нибудь сделал, несмотря на запретительные меры Учреждения.
А еще был случай в туалете. Заныкались с пацаном в самый дальний угол сортира (хороший, кстати, душевный парнишка, Паша Терёхин – вы о нем уже слышали), ◼◼◼◼◼◼ покурить.
Ну и ◼◼◼◼◼◼. И ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼. ◼◼◼◼◼, и ◼◼◼◼◼◼, и ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, все ◼◼◼◼◼◼.
Но не вечность же сидеть нам в заплеванном углу туалета? Покурили, посмеялись, да Адонис в свою палату отправился. Но не тут-то было, заколбасило на выходе из сортира. Я как был, в больничной пижаме, со стаканчиком сока в руках (запивал, наверное, как обычно, каждую затяжку, но ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ – ни-ни, а то ◼◼◼◼◼◼), с восторгом в душе, вдруг подломился в коленях. Худые, неразвитые ручонки со следами шрамов на венах задергались конвульсивно, как лапки раздавленного жучка. Капли апельсинового сока – яркого, желтого, веселого напитка с ароматом солнечных тропиков – веером разлетелись в стороны. Все окружающее в глазах заволокло игольчатым, серебристым туманом.
Знаете, как бывает, когда долго сидишь на корточках, а после резко встаешь? То же самое, но гораздо приятнее и с мгновенным провалом в восприятии окружающего – доли секунды я ничего не помнил.
Прошло быстро, даже упасть не успел, и, предостерегаемый и напутствуемый чуть удивленными товарищами-пациентами, Адонис в кровать потащился.
Так ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼.
Однажды попал ему в руки тест Люшера. Случайно достался бланк, отчет с результатами. Тест проводили на мне самом все те же доктора, с той же дурки. Прочитал бланк – лист формата А4, – отпечатанный на тонкой, рисовой словно, бумаге, и поразился: до чего верно все показано! Врачи наблюдали Адониса, как букашку под микроскопом, много дней, опрашивали и потом на основании каких-то там хитрых своих психиатрических теорий составили психологический портрет личности. И портрет оказался на удивление точен, все как на духу, как на исповеди.
Ему даже как-то не по себе стало. Глядя на окружающее больничное убожество, тупость, вялость и разгильдяйство, не ожидаешь уже ни от кого проявлений деловитого профессионализма. Ан нет, вот оно как!
Врачи все открыли, разгадали все, хитрые бестии! Словно мощным прожектором, высветили самое нутро его бытия и даже то, что Адонис тщетно скрывал от себя самого!
Недаром свой хлеб едят…
Но как они все-таки смогли залезть ему прямо в душу? Как, почему и зачем, ведь лечить меня, если не считать лечением синтетические таблетки всех цветов радуги, все равно никто не собирался.
