Мира посмотрела на Артёма: он был таким тёплым и к нему так тянуло. В этом доме всё пахло им. И вот почувствовал на себе её взгляд и заворочался, а потом нехотя открыл глаза.
— Ты чего не спишь?
А глаза у неё не закрывались, и она ничего не могла ответить. Артём вздохнул, буркнул, что теперь не сможет заснуть, и включил светильник у кровати.
В ту же минуту стало легче, и по телу Миры разлилось чувство, что она в безопасности. Артём зевнул, встал с кровати — та скрипнула — подошёл к книжному шкафу, взял что-то с полки и сел обратно.
Это был тот самый альбом, из-за которого тогда всё чуть не разорвалось.
Артём тихо, аккуратно, словно это было живое существо, которое он мог неосторожным движением покалечить, приоткрыл обложку, улыбнулся и показал первую фотографию. Мира скользнула пальцами по файлу и улыбнулась в ответ.
— Она такая красивая…
— Была, — отозвался Артём и, видя в её взгляде вопрос, кивнул.
Мира взяла альбом в руки, стала медленно переворачивать страницы и рассматривать каждую фотографию, пока вдруг не выдохнула шумно и не положила голову к Артёму на плечо. Он ласково потрепал её по волосам и тоже выдохнул.
Хотелось бы ей, чтобы так было всегда.
Затем небрежным карандашным наброском прочеркнулся август. Мама всё ещё вела себя так, будто всё было в порядке вещей, разве что проскакивали иногда ироничные интонации. Настороженно нюхал Миру Пират, и неспроста: запах Артёма преследовал её везде. Нет-нет да и наставал момент, когда она дёргалась, улавливая его совсем рядом и понимая, что всё это был не сон.
Серое платье понадобилось ещё и ещё раз, совсем скоро, когда наступил сентябрь. Начало занятий не казалось уже таким праздничным, как год назад, — теперь они стали второкурсниками. Перваков гумфак встретил актовой лекцией Полева — идя по коридору, Мира увидела, как сгрудилась вокруг профессора заинтересованная толпа новых студентов и студенток; а про тех, кто старше, будто бы все забыли. Это была уже их обыденность, отнимающая сон, время и силы.
Заспанным утром второго сентября все пришли к первой паре и собрались на лавочке рядом с вахтой. Дальше никого не пускали: уборщица мыла пол. Зайдя в корпус, Мира замешкалась у турникета, пока выискивала пропуск в кармане, и среди однокурсниц, посмотревших на неё, повисла тишина.
— Мы тут как раз говорили о… — сказала Юлька, переглянувшись с теми, кто сидел рядом.
— О ком? — уточнила Мира, подойдя и спрятав наушники в сумку.
— Да ладно, все уже слышали, что ты теперь с Нагиным.
— Отрицать не буду.
— Ну вот, ты тоже вышла из клуба одиноких женщин, — заметила Пономарёва, глядя на то, как все сидящие вокруг сваливаются в хохот.
— Приходи теперь пораньше, — добавила Юлька и подмигнула. — Будет чего обсудить.
Когда вахтёр наконец привстал и махнул рукой, искусствоведы второго курса пошли в аудиторию и растянулись по коридору, и Юлька с Мирой остались чуть поодаль от других так, что их не мог услышать никто другой. Юлька помолчала немного и сказала:
— Знаешь, я посмотрела на себя со стороны и поняла…
— Что? — удивилась Мира.
— Что в некоторые моменты вела себя не очень. Даже если я когда-нибудь не могу тебе помочь, мне всё равно не стоит вести себя так… так…
— Да ладно тебе. — Мира качнула головой.
— Мир? Ну, в смысле, забыли?
И обе они облегчённо рассмеялись.
Сев вместе с Юлькой на свою любимую третью парту среднего ряда, Мира только и успела подумать, что скажет на это Артём, как в аудиторию прошагала новая преподавательница по русскому декоративно-прикладному искусству. Она, похоже, не собиралась давать второму курсу спуска и сразу же создала строгую атмосферу, вот только Мира, как бы там ни было, уплывала в свои мысли.
За окном тянулось пасмурное утро, да ещё и свет в аудитории выключили: так лучше было видно, что показывают на экране проектора, — за это однокурсницы уже год в шутку называли друг друга кротами. А на экране пестрила резьба по дереву, вышивка, роспись по керамике, и чем дальше, тем глубже затягивала Миру немая, дословесная невнятная тоска. Казалось, пара началась уже сто лет назад, а на деле она никак не хотела переваливать даже за половину, не то что заканчиваться; прохладный сентябрьский ветерок медленно раскачивал штору, и в аудиторию осмелилась пробиться лишь пара лучей солнца, никакой погоды не сделавшая.
— Как фамилия? — вдруг сказал кто-то рядом сухим голосом.
Мира ёрзнула на стуле и продолжила смотреть в окно.
— Фамилия как? — Голос звучал уже громче и требовательнее на фоне завязавшегося шушукания.
— Осокина, — подсказал кто-то сбоку.
— Осокина! Мира. Мира!
Мира пришла в себя и схватилась за ручку и тетрадь: по лицу, отдавая в шею и грудь, расползалось жжение. Преподавательница смотрела прямо на неё и молчала.
— Это все заметили, — шепнула потом Юлька: — Ты сама не своя сегодня.
А чья же она была тогда? Вот чья?
Она была
