Если, конечно, не держать её на крючке. Если не найти что-нибудь мелкое, но хитрое, за что её можно будет зацепить так, чтобы не вырвалась и даже не захотела. Она ведь сама рада была висеть на крючке, как рыба, порой подёргивая за леску ради забавы — чтобы жизнь мёдом не казалась.
Он хорошо чувствовал, как протянулась эта леска от него самого до её груди, когда сидел на подоконнике пасмурным декабрьским днём в коридоре гумфака и слушал, что происходит за дверью.
Мира сидела там, на кафедре, и разговаривала со своим научруком — Волковой или, кажется, Волчковой? — той самой седой женщиной в очках с заострёнными углами. Она выглянула, чтобы дать Мире понять, что готова к консультации, и та зашла на кафедру, а Волчкова сверкнула на Артёма узнавшими его глазами и закрыла дверь. Она тут же чуть скрипнула и приоткрылась, и двое за ней то ли не заметили, то ли не захотели этого замечать и начали разговор.
— Ну что вы сегодня мне поведаете? — сказала Волчкова.
Ответа Артём не расслышал. Дальше они перебрасывались терминами, значения которых он не понимал и не считал нужным понимать, потом говорили о сюрреалистах и обсуждали чьи-то лица и их отсутствие. Безличность. Артём сразу же вспомнил тот набросок, лежавший поверх всех остальных в корзине для бумаг дома у Миры и пожалел, что не сфотографировал его тогда. Он знал бы ещё один её секрет — и его в её жизни было бы чуточку больше. Так он был бы ближе к тому, чего так хотел.
— С черновиком у вас есть время до зачётной недели в декабре, — начала подытоживать за дверью Волчкова, вырывая его из воспоминаний. — Уже ноябрь, и давно было пора войти в рабочий ритм. Надеюсь, вы не упустите этой возможности…
В слове «вы» ему чудилось «я и Мира». Он будто бы соединялся с ней, как и мечтал, пока вдруг не вернулся в реальность и не вспомнил, что в универе преподаватели всегда называют студентов на вы — если они, конечно, не хамы какие-нибудь.
Они всё-таки были раздельны. Это было невозможно.
Паркет скрипнул, и Артём поднял взгляд. Из-за угла появился Лёха.
— О, а ты что здесь делаешь? — спросил он. — Свою ждёшь?
Артём кивнул и сдвинулся с середины подоконника ближе к краю, как бы приглашая его сесть. Тот принял его молчаливое предложение и заключил:
— Скучаешь.
Артём закатил глаза и кивнул.
— Устаю. Сплошные истерики, сам понимаешь.
— Если только понаслышке.
— Ходит, оглядывается вечно, как больная.
— Ну почему же как?! — обиженно протянула она, выходя с кафедры.
Леска очередной раз дёрнулась, и рыба повела в сторону — в сторону туалета, в смысле. Плакать, наверное.
Лёха и Артём переглянулись.
— Не знаю, что там у вас, но держись. — Лёха хлопнул Артёма по плечу и повторил: — Держись. Я пошёл.
А он держался, и хорошо. Рыба пока и не планировала уплывать насовсем. Ранилась иногда крючком, но всегда позволяла зацепить её на новый. Чем дальше, тем веселее.
Дальняя оказалась такой же предательницей, как и замок. Роща смотрит серо и угрюмо, как и однорукий сосед за забором. Мутно и подозрительно, как его жена, уходящая работать в ночь.
Как будто меня винит.
А я и вправду виновата. Уж здесь-то я не погорячилась, когда призналась себе в этом. Какие тут могут быть любовь и какое понимание с моей стороны, если я сама ответила ему тем же. Да, пусть он ошибся, но зачем же повторять?
Мой сонный друг тоже меня не оправдает. Говорит, я бы могла сдержаться, если бы… если бы что? Теперешнее его лицо (точнее, его отсутствие) это всё перечёркивает.
Он просто зеркало, и он показал мне меня.
А вот кто я?
Кроме того, что я студентка гумфака, будущий искусствовед (который уже потерял мотивацию к учёбе), дочь (которая толком не позвонит и не приедет), несостоявшийся волонтёр (Таша смотрит разочарованно, и я боюсь с ней даже заговорить, а Спарк — а что Спарк?), подруга — и та бывшая. Если вообще бывшая.
Что стоит за этим? Что останется, если сдёрнуть эти ярлыки?
Пустота.
У того, кто меня отражает, даже имени нет. И вещь, которая меня характеризует, на третью встречу я принести не смогла. Потому что её не существует в природе. Выберу одну — изменится моя сущность. Выберу другую — это произойдёт снова. Я сама сотни раз в жизни себя предаю, так почему же удивляюсь чужим предательствам?
А может, пелена перед глазами защищает не меня от мира, а мир от меня, и так даже лучше? Так пустота не прольётся наружу, не заденет тех, кто, может, ни в чём и не виноват. Почти все вокруг не сделали мне ничего плохого, а чем им отвечу я? Есть ли у меня то, что я могу им дать? Что-то своё.
Хотелось бы, чтобы оно было, но можно ли материализовать его из пустоты?
Я попробую и дам тебе имя, мой сонный друг.
Тебя будут звать Миррор. Почти как меня. И почти как зеркало. Давай учиться проявлять свои лица вместе.
P. S. Последний срок — НГ.
Артём достал из кармана рюкзака клочок бумажки с телефоном, сорванный в тот день с объявления в корпусе гумфака, положил на стол рядом с Мирой и выдернул из её уха наушник.
