А этот её символизм иногда бывал даже забавным, так что пришлось спросить, сколько рыцарь стоил. Цена не выдержала никакой критики, и Мира поникла окончательно.
— За такие деньги я тебе сам тыщу таких сделаю, — бросил Артём и не стал отвечать на молчаливый вопрос о том, как именно.
Фигурка вернулась на свою полку, игрушки в корзине были пересчитаны, и оставалось только оплатить их, чтобы наконец считать вопрос закрытым. Мира шла за ним медленно, как будто его решение ещё могло измениться, и он снова взял её за предплечье. Она продолжала плестись — как те самые люди из толпы, не желавшие идти за покупками, — хотя стоило вспомнить, по чьей милости они оба сегодня здесь оказались, притом что он собирался отдохнуть после работы?
Положив в корзину вдобавок немного продуктов — здесь выбор был получше, чем в окрестностях Дальней, — Артём пошёл на кассу и сделал вид, что он вообще один. И нечего тут истерить, как ребёнок. Отнимешь у неё главного зрителя — пресечёшь это на корню, и вскоре придёт сама.
Оно и правда: выкладывая товары на ленту, он почувствовал, как тычет ему в спину её тонкий палец, и будто бы не обратил внимания. Палец ткнул ещё раз, а потом она взяла его за плечо сзади и потрясла.
— Тём…
— Не тёмкай!
За спиной раздался судорожный вздох, и Артём почувствовал на себе взгляды всей очереди. Кассирша на пару секунд прекратила пробивать продукты, а от толпы у турникетов отделился охранник в форме «Меги».
Вот позорище — не научилась вести себя как следует и порождает такие ситуации. Дома их ждёт серьёзный разговор — теперь не отвертится. И пусть гадает по взгляду, что он ей сегодня готовит.
— У вас всё в порядке? — спросил подошедший охранник, посмотрев на неё.
— Да, — буркнул Артём сам, давая понять, что ему лучше уйти. — Спасибо.
И тот ушёл. Очередь будто бы проглотила его взрыв эмоций, и всё пошло своим чередом. Только заспанная кассирша, спрашивая, есть ли скидочная карта, выразительно посмотрела на него, и этот взгляд всплывал у него в голове дальше.
Дальше — когда всё было пробито и оплачено, когда он сверил чек с тем, что оказалось в пакете. Когда они поднялись по эскалатору с цокольного этажа, чтобы выйти на улицу и отправиться ждать маршрутку до Дальней. Когда Мира всё так же плелась, только теперь ещё и поскальзываясь на льду — ну что за грация.
— Ты пойдёшь сегодня нормально или нет? — взорвался он, прождав её на пешеходном переходе из-за того, что они не успели перейти через него вместе.
— Пойду! — Она чуть ли не плюнула ему в лицо и рванула обратно.
Метнулась прямо между машинами: для пешеходов тут же загорелся красный. У остановки в сторону Соринова затормозил, чуть не сбив её, пятидесятый — и она заскочила внутрь. Мельком видно было через окно, как возмутился её безалаберности водитель. А потом только и оставалось смотреть сквозь плотный поток машин, как автобус, кряхтя из последних сил, набирает скорость.
И зачем ему теперь вся эта блестящая дрянь? Пакет полетел на тротуар, и пластиковые фигурки — какие-то в упаковках, и какие-то без — покатились по покрытой льдом и снегом плитке.
Дыхание прервалось снова. На миг он вспомнил, как хлопала мокрыми ресницами мама, а потом снова унёсся почти в настоящее, не долетев до него лишь на полчаса, и там в уголках Мириных глаз блеснули слёзы. «Моя мама любит сочетать белый, красный и серебристый», — сказала она сразу, поняв всё без слов.
А что любила его мама?
Мама любила его самого. Он хотел в это верить. Он выбирал в это верить и тёмными вечерами в нулевых, когда она подолгу задерживалась на работе, — и старался ухватиться хоть за что-то, пока дома нет её. Он ощупывал взглядом стены, пытаясь найти место, чтобы приткнуть туда взгляд, и наконец всегда останавливался на часах. Чёрные римские цифры на циферблате и ажурная позолоченная стрелка врезались ему в глаза. Так же больно, как это иногда бывало десять с лишним лет назад, когда мама ещё была жива.
Тик-так. Тик-так. Мама его любила, ведь так?
Хоть она не удержалась в этой жизни, исчезла, она ведь не бросала его, верно, и другие никогда не оказывались ей важнее?
Точного ответа никогда не было, и вместо любого ответа была её болезнь. Грязная, тёмной воронкой высосавшая все силы и оставившая боль вместо них, а потом и вместо мамы.
С тех пор эта воронка мертвела уже внутри него самого, и те, кто однажды туда заглядывал, став Артёму ближе, отшатывались, а нередко и сбегали. Даже если они и терпели, то совсем недолго, и в конечном счёте так происходило со всеми, кто когда-либо бывал ему реально дорог. Как бы он ни старался добиться понимания, донести свою мысль, удержать — они всё равно уходили. В противовес маме, оставались живы, но всё равно получали место на его мысленном кладбище и покоились там, не заслуживая даже чести быть упомянутыми. Хотя, казалось бы, чего стоило дать ему ещё один шанс? Нет, им оказывалось важнее что-то другое или кто-то другой. Только не он.
И эта тоже ушла.
