Момун со своими сотнями взял мергенов в кольцо. Началась рукопашная схватка. Момун настиг сарбаза с большой черной бородой, который, выпучив глаза, прикрывал кожаным мешком голову. От удара Момуна мешок лопнул, хлопок вывалился. Сарбаз споткнулся, едва не упал, но все же опомнился и пустился наутек. Момун, обозленный тем, что удар его не достиг цели, бросился вдогонку. Сарбаз успел, однако, взять наизготовку ружье. Момун, уклоняясь от выстрела, припал к гриве коня. Пуля просвистела совсем близко, но это был последний в жизни сарбаза выстрел…
В беспорядочном и страшном даже для привычного уха шуме битвы Абдулазиз-ясаулбаши пристально', зорко наблюдал за всем, что происходило. Он видел нападение повстанцев на пушкарей и на вооруженных русскими винтовками стрелков; видел и то, что силы повстанцев разделились натрое. Пушечных выстрелов больше не было. Повстанцы, предводительствуемые богатырем на золотисто-чубаром коне, наседали яростно и упорно.
Абдулазиз-ясаулбаши отдал приказ об окружении и послал джигита к Султанмурат-беку. Пробившись сквозь кромешную сумятицу сражения, джигит добрался до того места, где укрыты были резервные силы, обшарил заросшее камышом болото, но никого не нашел. Никто не отозвался на его крики. Султанмурат-бек, издали наблюдавший за битвой, тысячу раз прощался со своей душой от страха и, едва завидев отряд Уали-саркера, вытянул плетью коня и был таков.
Абдулазиз-ясаулбаши тем временем ждал подмоги, то и дело оборачиваясь в ту сторону, откуда она должна была прийти. Но вот, обернувшись в очередной раз, он увидел, что и оттуда наступают повстанцы…
До вечера бились враги, забыв о жалости и пощаде, рубились до той поры, как пал Абдулазиз-ясаулбаши.
Кровью своей обильно полили люди иссушенную летним зноем землю. Истоптаны были поля и бахчи, конские копыта скользили по раздавленным арбузам и дыням, сок которых смешался с кровью. Тяжелый дух шел от темной земли…
Наутро прибыл к Исхаку гонец с известием о победе. Исхак, сидя верхом на коне, склонился к гонцу и обнял его, тем самым как бы наградив его по обычаю за радостное известие. Обнял и поцеловал. Гонец же отвязал притороченную к седлу торбу, сквозь которую проступала темная влага, раскрыл ее и показал Исхаку. Исхак отпрянул.
— Чья это голова?
Джигит перевернул торбу, и окровавленная голова упала наземь.
— Господин! Это вам подарок от воинов.
Абдылла-бек пригляделся.
— Это хороший подарок, повелитель! — сказал он. — Голова Абдулазиза-ясаулбаши. Теперь орде конец! Этот человек был последним в орде хорошим военачальником. Все! Теперь больше некому преградить нам путь.
Весть о поражении обрушилась на Насриддин-хана. Только кальян да мусаллас приносили ему успокоение, и хан попеременно прибегал то к одному, то к другому.
Уже к вечеру появился на пороге эшик-ага.
— Повелитель… его высочество Султанмурат-бек.
Насриддин-хан упоенно, до слез, тянул кальян; хан размяк душой, забыл о земных горестях и тревогах, ничто не беспокоило его. Бездумно улыбаясь, он поднял брови и слегка кивнул: "Впусти".
Эшик-ага, пятясь, удалился и тотчас вернулся с Султанмуратом. Бек осунулся, исхудал, борода торчала клочьями. Рот его был полуоткрыт, и оттого Султанмурат чем-то напоминал изнывающую от жажды ворону. Он явно страшился гнева хана — своего младшего брата. Робко отдав обычный поклон, Султанмурат дрожащим голосом произнес приветствие. Насриддин-хан поглядел на него и горестно покачал головой.
— Ну? Ангел смерти, что ли, гнался за вами?
Султанмурат-беку в этом вопросе послышалась издевка. Он заговорил, не смея поднять голову и посмотреть хану в глаза:
— Повелитель… Бог свидетель, к этим бродягам и разбойникам затесался сам дьявол. Это стая бешеных волков… Вот поэтому…
Насриддин-хан глядел на него с ненавистью. Надутый спесью дармоед! Ему ведь было приказано разгромить при помощи Абдулазиза-ясаулбаши и Галавачи-паши бродягу Исхака, схватить его и привезти во дворец. Ему под власть отданы были для этого лучшие войска. Нечего сказать, оправдал доверие! Хоть бей его теперь, хоть ругай, хоть голову сними с плеч долой — толк один. Торчит перед глазами, неповоротливая тварь! Хан горько сморщился и, нерешительно взяв в руки золотую чашечку, взболтал налитый в нее мусаллас, которого оставалось едва на донышке. Думать ни о чем не хотелось. Хан вяло махнул Султанмурат-беку рукой — садись! Усталый, перепуганный Султанмурат-бек, у которого, подгибались и дрожали ноги, тотчас сел, но при этом едва не упал, так как наступил на полу собственного халата. Сидел он молча и не поднимал глаз. Насриддин-хан на него теперь уже не смотрел. Он, кажется, забыл о нем, уйдя в свои заботы. Глотнув вина, он, должно быть, почувствовал облегчение, отвлекся. Хлопнул в ладоши. В дверях немедленно возник кланяющийся эшик-ага.
— Дутар, — приказал негромко Насриддин-хан.
Султанмурат-бек рискнул заговорить.
— Все, что происходит в мире, свершается по воле аллаха, повелитель. Однако, как говорят, береженого бог бережет, надо бы нам посоветоваться с губернатором о положении дел.
Насриддин-хан не ответил.
