Султанмурат-бек продолжал:
— Хоть вы и молоды годами, вы наш глава. Наш повелитель. Если вы не захотите принять меры…
В это время эшик-ага ввел низкорослого черноусого джигита с блестящими глазами. Джигит прижимал к себе дутар. Поклонившись низко, он поздоровался, на что хан ответствовал кивком головы. Молча показал джигиту, где ему сесть. Султанмурат-бек, прерванный на полуслове, смотрел на все это со злостью.
— Сыграй-ка, друг! — прикрыв глаза и слегка покачиваясь, велел Насриддин-хан, и на лице у него появилось выражение ласковое и мягкое.
Дутарчи начал играть — сначала робко, а потом все смелее, мелодию бодрую и праздничную, как будто хотел напомнить хану, что пока жив человек, может он найти в этом переменчивом мире и свою долю, и свое пропитание. Насриддин-хан слушал, все так же слегка покачиваясь и не подымая глаз.
Султанмурат-бек тоже слушал поневоле. Нехорошие и недобрые мысли обуревали его, в душе росло негодование против сидящего перед ним бессильного отпрыска династии мингов. А дутар звенел весело и радостно под рукою искусного музыканта, способного своей игрой затронуть самые сокровенные и глубокие чувства, самые тонкие струны человеческого сердца. Султанмурату музыка эта напоминала то шум морских волн, то глухой и грозный топот несущейся по степи конницы.
Насриддин-хан тяжело вздохнул. Не меняя вялой и расслабленной позы, захлопал в ладоши. Но мелодия еще не была окончена и музыкант не понял, в чем дело. Прижав рукой струны дутара, он оборвал игру. Насриддин-хан коротко бросил вошедшему эшик-аге:
— Халат…
Эшик-ага принес шитый золотом халат, накинул его на плечи музыканту. Тот вспыхнул от удовольствия и чести, кланялся, благодарил.
— Спасибо, повелитель… Да возвысит вас аллах…
Еще раз поклонившись низко, он вышел, пятясь, — по дворцовому этикету.
— Радостный, торжественный кюй[69]… Такая музыка пристала дням довольства и всенародного благоденствия… — Насриддин-хан распрямил спину, открыл глаза, в которых стояли слезы. — А нам она некстати. Чего ради мы слушаем ее?
Неутолимая тоска была в его глазах, тоска и насмешка над самим собой, человеком без будущего.
— Вы говорите, что я ваш глава. Ваш повелитель. И вы соизмеряете все ваши поступки с моей волей, не так ли? — Насриддин-хан передернул плечами. — Наша власть перешла к русским, а наш народ доверился безродному бродяге. Что осталось у меня? Какие возможности? — Голос его звучал все тверже, и складка гнева легла между сдвинутыми бровями. — А вы, ханские отпрыски, беки, господа… что вы сделали? Где наследие отцов? Где народ ваш? Разве все это нужно мне одному? Только тому человеку, который носит корону?
Султанмурат-бек не мог, конечно, ответить на эти вопросы, как не мог на них ответить и сам хан.
Насриддин снова велел позвать дутариста. Пока эшик-ага ходил за ним, хан, задыхаясь, выкрикивал в лицо Султанмурату:
— Вот вы сидите здесь, высокородный аскербаши, потомок мингов. Едва заслышав топот конницы безродного бродяги Исхака, вы бросили все, поджали хвост и помчались сюда, в орду. А мне? Мне что делать? И вы еще мне советуете обратиться к губернатору!
Султанмурат сидел ни жив, ни мертв. Когда явился дутарист, Насриддин-хан, обуздав свой гнев, заговорил с музыкантом так же приветливо, как и в первый раз.
— Проходи, друг. Сыграй еще. Но только сыграй по-другому. Пускай это будет печальный кюй прощанья с переменчивым миром, с миром, в котором тесно душе…
Султанмурат-бек решил, что самое лучшее теперь — попробовать уйти отсюда.
— Я прошу разрешения удалиться. Что прикажет мне повелитель?
Насриддин-хан не ответил ему, даже не посмотрел в его сторону, когда бек полегоньку начал подвигаться к выходу.
Всю ночь звенел дутар…
Настало утро. Откинувшись на пуховые подушки, Насриддин-хан лежал в полудреме, ничего не сознавая. Снаружи донеслись шум, крики, брань. Дутарист прислушался и протянул было руку разбудить хана, но не посмел, отдернул руку. В это время резко распахнулась дверь и вбежал эшик-ага.
— Повелитель!
Дутарист съежился в своем углу. Насриддин-хан вскочил, сжимая в руке пистолет, но ничего еще не понимал.
— Что?
Но эшик-ага только и мог повторять заплетающимся языком то слово, с которым вбежал в ханские покои.
Насриддин-хан метнулся к забранному решеткой окошку. Дворец был окружен народом, несметной и шумной толпой людей.
— Выходи! Выходи, волчье отродье! Выходи, проклятый!
Насриддин-хан понял, зачем собрался народ, кого он требует к себе, кого проклинает. Хан стоял у окошка неподвижно, но уже страх и тревога охватили его. Что делать? Где войско? Где артиллерия? С ним здесь только и остались кучка придворных, несколько человек доверенных джигитов да женщины в гареме. Что делать? Закрыть накрепко ворота и сопротивляться? Насриддин понимал, что это невозможно. Снова слезы выступили у него на глазах. Неужели конец? Вот так, сейчас? Он обернулся. Эшик-ага ждал приказаний.
И Насриддин сказал:
— Отправь джигита к русскому послу…
— Никого не выпускают из дворца, повелитель. Русский посол точно так же окружен в своем доме…
— Но ведь у него есть солдаты!
