— Прекрасная земля наш Каратегин. Богатая земля. Мы проведем там зиму, отдохнем, а весной, как хорошо сказал бекзада, вместе с полой водой хлынем на равнину. Не менее двадцати тысяч войска наберем мы в Каратегине, плохо ли вернуться с таким войском в Фергану?
Советник Мадамин возражал им обоим:
— Хорошо, уйдем мы в Ош и потом в горы либо подадимся в богатый Каратегин, подумайте, повелитель, на что мы обречем оставшийся здесь, на равнине народ? Можем ли мы бросить его на произвол жестокой судьбы? Простите, о счастливый повелитель, но, по нашему мнению, поскольку столица страны Коканд, нам не следует покидать его. Оставшись в Коканде, мы явимся опорой и надеждой для всего народа и, возможно, продолжим борьбу против проклятого Насриддина, против жестокосердного угнетателя-губернатора.
У всех трех точек зрения нашлись сторонники. Споры шли долго. Исхак, тихонько поглаживая сломанную ногу, посматривал на спорящих исподлобья; подозрения обуревали его, в нем бушевала ярость, сходная, должно быть, с той, которая охватывает загнанного и раненого зверя. "Кто стал предателем? Один из тех, кто сидит здесь, рядом со мной, и произносит ласковые, дружеские слова, один из них предатель. Кто же?.."
Он остановил свой взгляд на Абдылла-беке. "Нет, если я стану подозревать смелого сына нашей благородной Курманджан-датхи, кому же я могу доверять? Кто тогда достоин веры? Нет…" Потом глазам его встретился Музафар-ша, тесть. "Этот слишком тесно связал свою жизнь с моей". Момун-саркер… Бекназар-батыр… "Нет, нет… Эти двое вернее, чем мои собственные глаза". Мадамин. Советник Мадамин. "Почему он так горячится? Чего кипятится? Какая у него здесь печаль? Нет, советник мой сказал правильно. Что будет с моим народом, которому я стал повелителем в хорошие времена и который хочу бросить в тяжелые дни, спасая собственную жизнь?" Исхак старался успокоить себя, но не мог отвязаться, не мог избавиться от терзавшей его мысли: "Кто предатель?"
Он сам говорил последним.
— Советник, — начал он устало, — вы сказали верно, нехорошо покидать народ на произвол жестокой судьбы. Но что же делать, у нас нет иного выхода, и если мы совершим необдуманный поступок, то вот бекзада прав, мы потеряем ядро нашего войска. Разумно ли, правильно ли это?
Мадамин побагровел и умолк.
— Все в воле божьей, — сказал кто-то. — Без его соизволения и волос с головы не упадет.
— Ну что же, двинемся в Каратегин, пожалуй, это самое правильное, уважаемые, — высказал свое решение Исхак.
Музафар-ша взыграл духом. Ему уже мерещилось, что Каратегин в его руках. Так или иначе, а станет он бием над Каратегином. Ведь именно эта цель была для него самой желанной и сокровенной.
Сторонники иных двух решений вынуждены были согласиться с тем, что принял Исхак, А он снова и снова обводил пристальным взглядом всех. "Кто же он, кто?.."
Абдылла-бека Исхак отделил. Приказал ему и его отряду идти по направлению к Ошу. Занять Гульшаа, перезимовать и начать исподволь собирать войско, готовиться к походу. Советник Мадамин и возглавляемые им кокандцы вид имели недовольный, — прямо-таки собаки, неожиданно посаженные на цепь, но ослушаться ханского приказа не могли и беспрекословно согласились следовать за Исхаком.
— Бог тебе поможет, Исхак! О нас не думай, поступай, как надо. Хотел бы я ранней весной получить от тебя известие, — сказал Абдылла-бек, обнимая Исхака на прощанье.
Исхак с двумя тысячами войска, с караваном из трехсот верблюдов, на которых нагрузили и пушки, пошел в Каратегин.
Дорогой он все раздумывал. "Решился я идти в Каратегин. Правильно это? Кажется, что так. Народ в Каратегине простосердечный, в междоусобицах не участвовал. Он последует за священным знаменем. А что Ош? Там Абдылла-бек. Этого достаточно. Но ведь и в долине остался народ. Что если и в самом деле занять Коканд, сидеть во дворце? А где силы на это? С одной стороны наседает Кудаяр, с другой — его щенок Насриддин. И разве выдержат стены Коканда огонь орудий Искебула-паши, разве могут они устоять под этим огнем? Тогда зачем же звать нас в Коканд? — Исхак натянул поводья. — Погоди, так вот что предлагал Мадамин!"
Свернув на обочину, он остановился и оглядел ту часть отряда, что двигалась позади. Саркеры начали спешиваться. Никто не спрашивал, зачем остановились, а Исхак молчал. Он все смотрел туда, назад. Вот показался и советник Мадамин, вялый, подавленный. Вид его усилил подозрения Исхака. Угрюмо сдвинув брови, он ждал, пока Мадамин сойдет с коня. Не выдержал, крикнул:
— Эй, ты! Иди скорей!
Мадамин приостановился в растерянности.
Исхак указал на него пальцем:
— Эшмат, взять его!
Третье предложение было предательским, решил Исхак. Оно исходило от кокандцев. Мадамина и еще человек двадцать преданных ему людей обыскали и ничком уложили на снег.
— Советник, — сказал Исхак, наклоняясь с коня. — Кто тебе дал совет заманить нас в Коканд? Подумай о своем спасении. Говори правду.
Дрожащий от холода Мадамин молчал, стиснув побелевшие губы, сощурив глаза. Эшмат хлестал его плетью, но он только стонал.
