— Это что? — Исхак показал ему найденную у одного из обысканных в сапоге записку, под которой стояла печать Абдурахмана. — Читай! Чья это печать?
Мадамин плюнул кровью и резко отвернулся. Он был готов к смерти.
— Ну, не говорил разве я? — Исхак, задохнувшись от гнева и горечи, не мог больше произнести ни слова и поскакал прочь.
А тех двадцатерых прирезали, как овец. Распустились на холодном белом снегу жаркие красные цветы.
Войско двинулось дальше.
Пошел густой снег, начался буран. Снег слепил глаза, набивался за одежду. Кто постарше, кого уже не грела кровь, не могли ехать верхом. Спешившись, вели коней в поводу, чтобы и самим быть в движении, согреваться. На верблюдах сидели женщины и дети; они кутались в одежду с головой, и снег постепенно засыпал их, превращая в белые бугорки. Сдавленно ревели измученные животные.
Исхак был среди людей и терпел то же, что и они. Он, правда, не чувствовал холода, тяжкие, тревожные мысли вихрем кружились в разгоряченной голове. Он задавал сам себе десятки вопросов и не мог ни на один ответить, и мучился оттого. Он ни с кем не советовался. Ни на кого не смотрел. Изверился в своих так же, как во врагах. Жаждал мести, только мести и ни о чем больше думать не мог. Снова и снова вспоминал Абдурахмана, и каждый раз ярость стискивала сердце.
А верблюды шли и ревели, ревели…
На дороге возле Уч-Коргона их встретили. Исхак остановился в приготовленном с утра теплом доме бека. Опираясь на костыль, переступил он порог. Отряхнул снег с шапки, снял шубу и отдал ее эшик-аге, поздоровался со смиренно кланяющимся беком и вошел в комнату. Там никого не было. Бек, порхая, как мотылек, Помогал Исхаку освободиться от измокшей обуви и одежды, надеть сухое. После этого Исхак присел у сандала. Он вытянул ноги, грел над сандалом руки и, тяжело вздыхая, бормотал: "Спасибо тебе и за это, о боже…".
Теперь вошли и саркеры, расположились вокруг сандала, усаживались поудобнее. Сломанная нога у Исхака мозжила в тепле после дорожной сырости и холода. Он напрягал силы, чтобы не стонать. Только согревшись, почувствовал он, насколько промерз. Тело разомлело и требовало отдыха. Бек, который все замечал, тотчас понял состояние Исхака, принес пуховую подушку и подсунул Исхаку под локоть.
Принесли горячий чай. Исхак, прихлебывая чай, сидел с трудом; крупные капли пота выступили у него на лбу. Но он весь был сосредоточен на одном вопросе, которому не находил ответа. Хотел отвлечься и не в силах был сделать это. Он застонал и покачал головой. "Что это? Что происходит? Что за время настало?"
Глядя на него, все остальные молчали. Когда кто-то скорбит, непристойно переговариваться или, боже упаси, пересмеиваться. Саркеры только мрачно переглядывались.
Исхак рывком приподнялся, подозрительно оглядел всех широко раскрытыми покрасневшими глазами. Не пригрезилось ли ему еще что-то ужасное в его полусне, полубодрствовании? Кого еще он заподозрил? Страх охватил всех, мурашками пробежал по коже. Каждый в душе молился, чтобы беда его миновала. Исхак постепенно пришел в себя. Успокойлся. Вздохнул и снова погрузился в размышления, навязчивые, беспокойные. "Ну? Так что же мы за люди?" Сердце его колотилось.
— Не следует ли повелителю отдохнуть? — осмелился наконец спросить Момун, и все дружно поддержали его:
— Конечно, конечно, мы своими разговорами будем только мешать, не дадим покоя…
Но никто не встал с места. Ждали, что скажет на это Исхак. Не поделится ли своими мыслями, в которые столь долго погружен?
Исхак же как будто и вправду устал от них всех. Провел рукой по больной ноге, нахмурился и откинулся на подушку.
— Усильте караулы, — сказал тихо. — Воины пускай хорошенько отдохнут, завтра на рассвете нам выступать.
— Хорошо, повелитель…
— Будет исполнено, господин…
— Слушаюсь…
Нукеры и саркеры, прижимая руки к сердцу, один за другим выходили из комнаты, повернувшись к Исхаку лицом, а к двери спиной.
Поняв по выражению глаз Исхака, что он собирается ему что-то сказать, Бекназар задержался. Комната опустела. Блестя глазами, Исхак поманил его поближе.
— Бекназар-аке, — заговорил он, — некому нам с тобой теперь доверять, дожили и до такого дня. Я тебя прошу, сам установи охрану, сам ее проверяй.
Бекназар крепко и ласково пожал его руку.
— Не беспокойся, Исаке, не беспокойся…
Стражу Бекназар поставил со всех четырех сторон, усилил караул против обычного и только после этого ушел в дом, где остановились саркеры. Там только что прирезали и опустили в котел ягненка. Саркеры шумно приветствовали появление Бекназара:
— Добро пожаловать, батыр-ага…
Бекназар прошел на почетное место, сел и принялся незаметно осматриваться. Так, сейида[75] Маулян-бека нет… Погоди, он же сам попросился в начальники караула, что охраняет селение со стороны дороги. Должно, попозже придет… И Бекназар успокоился.
