Давно, очень давно это было. После казни отца прошло несколько лет, прежде чем решился молодой Абдылла поехать ко двору. Излюбленным развлечением придворных была игра в альчики. Абдылла-бек в игре не принимал участия, молча стоял в толпе зрителей и смотрел. Одна из партий явно проигрывала, у ее участников оставалась надежда только на последний, дополнительный удар — на него имеют право проигрывающие. Старший игрок оглядывался — искал, кого бы поставить, кого бы назначить для этого решающего удара. Взгляд его упал на Абдыллу. "Не попробуешь ли ударить, добрый джигит?" Абдылла вежливо поклонился: "Если вы доверяете мне судьбу вашей игры, попробую…" — "А, все уж равно, джигит, игра почти наверняка проиграна, встань", — и старший протянул ему белый биток. Абдылла взял биток, подержал в руке, поклонился восседавшему на особом возвышении Кудаяр-хану, которого обмахивали веером из перьев райской птицы. "О повелитель! Дозволено ли мне будет бороться верхом на собственном скакуне?" — так Абдылла попросил разрешения использовать собственный биток. Кудаяр-хан приветливо кивнул головой. Абдылла вернул хозяину белый биток и достал из кармана свой, вырезанный из колена шестилетнего оленя и окрашенный в красный цвет. Абдылла выбил подряд несколько альчиков, а когда дошел до того, который ставится в центре и называется "ханом", выпрямился и с поклоном принес извинение: "Прошу прощения, бек-ата, что мне приходится в присутствии священного повелителя бить по альчику-хану…" Тонкое знание приличий, обнаруженное Абдыллой, вызвало громкие похвалы. Кудаяр-хан привстал, Абдылла поклонился ему. Кудаяр-хан явно обратил внимание на красный биток, как будто узнал его, и с любопытством переводил взгляд с молодого человека на альчик в его руке. Абдылла смутился. Биток положила ему в карман, провожая в путь, его мудрая и проницательная мать Курманджан-датха-аим и сказала при этом напутствие: "Семь поколений твоих предков владели этим красным альчиком, теперь ты, сын мой, пользуйся в игре битком, приносящим счастье". И теперь Абдылла стоял оробелый, не смея взглянуть на хана. "Это биток Алымбека?" — спросил Кудаяр-хан, подняв брови. "Да, повелитель", — еле выговорил Абдылла. — "То-то я его сразу признал!" — и он протянул руку за альчиком. — "А ты, стало быть, Абдылла, добрый джигит". — "Да, повелитель…" — "Хорошо, — ласковым голосом произнес хан. — Но почему же ты, бек, не принял участия в большой игре, а только в розыгрыше?" И, вернув ему альчик, хан, сопровождаемый своим ближайшим окружением, удалился по направлению к диванхане… Абдыллу все поздравляли: "Счастье вам улыбнулось, бек…"
С того дня стал он именоваться беком, принял участие и в большой игре в ордо, и в большой игре в ханской орде, в борьбе за удачу, за власть. А теперь все это — как смутный сон. И снова у него сжалось сердце.
Ему вспомнился Бекназар. "Нет, Абдылла! Сохранить жизнь ценою разлуки с родным народом, с родной землей, да пропади она пропадом, такая жизнь! Я останусь здесь, среди своих, а там будь что будет!" — так он сказал и, отделившись от него, ушел к себе в Аксы. Последние слова Бекназара как будто снова прозвучали в ушах Абдылла-бека, и он тяжело вздохнул.
Из чрева матери вышел он беком, чтобы сразу получить титул, и чуть ли не с колыбели обучали его искусству во имя власти и почета играть судьбами простых людей, как играют в альчики. Изгнанный из привольной зеленой Ферганы, он в этой бесплодной пустыне чувствовал себя так, словно его вышвырнули за двери рая. Он не хотел мириться с этим, не хотел подчиняться, в сердце еще жили надежды, он взвешивал все обстоятельства, искал последнего средства.
Афганский эмир принял его в Кабуле, в своем дворце, вознесенном над городом, с почетом — как вынужденного бежать и скрываться ханзаду. Абдылла-бек со своей стороны проявлял всяческую почтительность, обращаясь к "мудрому эмиру храброго афганского народа". Эмир — узкоглазый, горбоносый, с маленькими торчащими усиками — встал и, приняв вид огорченно-сочувствующий, подошел к Абдылла-беку, поздоровался, наклонив голову. Слегка прикоснувшись к его локтю, дал ему тем самым знак распрямиться и проводил на приготовленное заранее для гостя место. Придворные исподтишка переглядывались: они оценили почетный прием, оказанный эмиром беглецу, и теперь строили предположения, что же будет дальше и чем все это кончится.
По восточному придворному обычаю, эмир произнес стихотворение на тюрки, которое состояло из зарифмованных вопросов, — откуда прибыл гость, чей он сын, какого рода-племени.
Отвечал — тоже, конечно, в стихах — придворный поэт, и в сочиненных им бейтах-двустишиях сказано было, что пришелец явился из Коканда, что конь под ним сказочный, что речь у него соловьиная, а слова и мысли благочестивы. Он сын бека и сам бек по имени Абдылла. Он просит защиты и милости.
— Падишах, — заговорил Абдылла-бек, не садясь. — Вам, мудрому правителю смелого афганского народа, я привел в подарок скакуна с седлом…
Эмир сощурил и без того узенькие глазки.
