— Послушайте-ка, мусульмане, эта земля хозяйская, заповедная. На сегодня, так и быть, оставайтесь, а завтра с богом в путь, ладно?
Акбалбан ничего не сказал, но, должно быть, кивнул головой, потому что афганцы тут же собрались уезжать, запонукали коней. Немного погодя послышался удаляющийся топот копыт.
Акбалбан вошел в палатку.
— Где там удайчи, что он делает? Позови-ка, — попросил Абдылла-бек.
Вскоре Акбалбан вернулся с Сулейманом-удайчи. Тот вошел небрежно, дорогой халат внакидку, сапоги на босу ногу…
Сулейман-удайчи под Уч-Коргоном покинул Исхака, ушел от карательного отряда и бежал в горы Саркол, где и повстречался с Абдылла-беком. Он был зол, как волк, который, чтобы освободиться от капкана, отгрыз себе лапу…
— Добро пожаловать, удайчи, — пригласил Абдылла-бек, испытующе глядя на Сулеймана. А тот не сказал ничего, только вздернул вверх украшенный редкой растительностью подбородок и, прямо глядя на бека маленькими желтыми глазками, кивнул: пришел, мол. И сел у порога.
— Отчего вы не проходите сюда? — вежливо спросил Абдылла, но Сулейман будто и не слыхал.
— Сулейман-ага, — мягко заговорил тогда Абдылла, — такова, видно, наша с вами судьба, что попали мы в это дикое и пустынное место…
— Ну? — перебил его Сулейман, на лице которого написано было явное отвращение. — Что ты еще скажешь?
— Вы распоряжались казной, так вот, осталось ли от нее что-нибудь, осталось ли, Сулейман-ага, хоть немного монет?
— Так! — встряхнулся Сулейман. — Ну и что ты стал бы с ними делать?
— Вы сами понимаете, что являться к афганскому эмиру с пустыми руками нам не пристало. Мы оба были люди в своей стране значительные, стало быть, и в чужом краю надо нам хранить свое достоинство…
Какое у тебя теперь осталось достоинство? жестко сказал Сулейман. — Нет у меня ничего. А и было бы, так тебе не дал бы.
— А почему, позвольте узнать, не дали бы? Разве не были мы равными в орде? И разве не одинакова наша завтрашняя судьба? Подумайте-ка. Разве я хлопочу только о себе?
— Ты ко мне не приставай! И не допрашивай меня, сын шлюхи!
Абдылла-бек ушам своим не верил. А Сулейман продолжал:
— Чего глаза-то вылупил? Из-за таких подлецов, как ты, мы и очутились в этой проклятой пустыне. Еще языком мелет. Еще болтает о завтрашнем дне, туда его и перетуда! Эх, надо было всех вас уничтожить да и начать дело заново! Думал я…
— Опомнись, удайчи! — еле выговорил досиня бледный Абдылла-бек.
Сулейман встал, резким движением отряхнул полы.
— Хватит! Нет больше твоей власти надо мной!
— Постой! — крикнул Абдылла-бек.
Сулейман выхватил из-за пояса пистолет, но Акбал-бан успел ударить его по руке. Пуля просвистела мимо головы Абдылла-бека и продырявила шелковую стену палатки. В палатку вбежали джигиты, скрутили Сулейману руки.
— Оставьте его, отпустите… — сказал Абдылла. — Убирайся, да помни, что я еще сволоку тебя в Коканд, как тушу на козлодранье!
— Это мы еще посмотрим! — отрезал ничуть, по-видимому, не испуганный Сулейман и с руганью вышел из палатки.
Абдылла-бек погрузился в раздумье.
Он не мог примириться с тем, что утратил высокое положение и власть. Готовый на любые жертвы, вплоть до собственной жизни, собрал он в Гульше войско и приготовился к битве. Ранней весной генерал Скобелев выступил в так называемый Алайский поход. Абдылла-бек ожидал, что Скобелев двинется через узкий проход Джанырык. Но нашелся среди своих предатель — Иманкул, который показал Скобелеву прямую дорогу в Гульшу. Абдылла-бек проиграл сражение, был наголову разбит и бежал в Саркол.
Воспоминания вели его все дальше. Припомнился ему красный альчик — биток.
