Исхак смотрел на толпу. "Есть среди них такие, кто радуется?" — подумалось ему, и на смену этой пришла иная мысль: "А такие, кто оплакивает меня?.." По виду притихшей толпы ни о чем нельзя было догадаться… Вот они стоят, одетые в черные чепаны ичкилики, а вон и горные кочевники в своих неуклюжих шубах и больших тебетеях. Родной народ, язык и сердце которого близки и понятны ему. Исхак как будто перестал слышать резкий, сухой голос чиновника. "Прощайте же… Прощай, мой угнетенный народ, прости меня за невольно причиненное тебе зло, не забудь помянуть добрым словом достойные мои дела…" Скоро подойдет палач… Исхак поднял голову и взглянул на светлое, как слеза, небо. Плыли по небу легкие, похожие на дымки от выстрелов облака. Рядом с одним из них увидел Исхак летящего беркута. Он кружил, то скрываясь за облаком, то показываясь вновь. "Он как моя душа…" — подумал Исхак и в эту минуту ощутил прикосновение веревки к своей шее.
Вновь загремели барабаны, заглушая слова, рыдания, брань. Исхак, закрыв глаза, беззвучно шептал молитву. Ему на шею осторожно надели петлю. Холодной змеей скользнула она по телу. Исхак вздрогнул, Сарбаз выбил скамейку у него из-под ног. Исхак дернулся и повис в петле.
Люди молчали. Барабаны гремели. Тело Исхака вытянулось, удлинилось и теперь висело неподвижно. Барабаны гремели тише, тише и наконец смолкли.
— Куда мне теперь без батыра моего? Куда-а…
Разорвав наступившую тишину, взметнулся над площадью отчаянный крик.
— Что это? Кто это?
Люди оглядывались, загудели тревожные голоса.
Кричал Момун. Кричал, не умолкая, и от этого крика оцепенела толпа, пришли в растерянность фон Кауфман и его присные. Момун подбежал к помосту, кинулся к виселице, упал на колени возле повешенного и обхватил руками его ноги.
Зашумел народ, заволновался, но тут прогремел ружейный залп, и снова все замерли. Не умолкал один лишь Момун.
— Хватайте разбойника! — не выдержал, завопил Насриддин.
Два сарбаза и два казака подскочили, схватили Момука, завернули ему руки за спину. Он не сопротивлялся.
— Повесьте! Повесьте меня рядом с ним! На что мне жизнь без него? — кричал он, глядя на туго натянувшуюся веревку виселицы.
Полковник Меллер-Закомельский поспешил торжественно объявить:
— Свершилось справедливое возмездие!
Толмач перевел. Народ встретил эти слова молчанием…
Обманув и сбив со следа настигающий его отряд барона Витгенштейна, Абдылла-бек и с ним еще человек тридцать скрылись в горах Саркол и двинулись в сторону Афганистана.
Куда ни обрати взор — голое, выжженное солнцем предгорье. Чужая, незнакомая земля, она как будто самим своим суровым обличьем предостерегает пришельцев, и кажется, что в глубине ее затаилось зло. Там, впереди, на самом дне пересыхающего русла медленно влечет мутную воду неглубокая река.
Абдылла-бек поднялся на высокий холм и, натянув повод усталого саврасого коня, остановился, из-под руки оглядел окрестность. По берегу реки виднелись редкие, пожухлые заросли тамариска, кое-где у самой воды трава еще зеленела. Здесь, на холме, неумолчно стрекотали кузнечики; то и дело вылетали они из бурьяна, треща крыльями. Смутно и тоскливо было на душе у Абдылла-бека. Вспомнилась зеленая Фергана… Ах, Фергана, Фергана — шелковый ковер невиданной красоты… Осенью она пахнет хлебом и дынями. Абдылла-бек тяжко вздохнул, опустил голову, чтобы не увидали джигиты его омраченное лицо, и повернул коня к берегу.
На ночевку остановились у воды, выбрали место, которое было еще не вытоптано. Растянули палатки.
Абдылла-бек улегся, но успокоиться не мог. Сон не шел к нему, несмотря на то что много дней не сходил он с коня и дремал только в седле. Он пытался уснуть и так и сяк, но не получалось, — думал, прислушивался, то и дело открывал глаза, вперяя их во тьму. В конце концов набросил на плечи чекмень и вышел. Тихо было кругом. Задремали, должно быть, и караульные джигиты. В небе прямо перед ним горела яркая предутренняя звезда. Легкими порывами проносился вдоль берега прохладный ветер. Абдылла-бек долго ходил взад-вперед; предрассветная свежесть охладила разгоряченную голову, ушли куда-то беспокойные мысли, он вернулся в палатку и уснул.
Проснулся он оттого, что у входа заговорили. Красноватые солнечные лучи пробивались в палатку.
— Откуда путь держите? — спросил по-тюркски хрипловатый голос.
— Из кокандских земель, — услышал Абдылла ответ своего джигита Акбалбана. — Мы едем к афганскому паше…
Незнакомцы заговорили между собой по-персидски. Абдылла-бек хорошо знал этот язык и понимал все. "Он говорит, что они едут в гости к самому повелителю", — произнес тот, первый, хрипловатый голос. "Странные люди. Непонятные люди. Ложь это. На что нужны повелителю эти разбойники? Хитрят они. Затеют еще, чего доброго, смуту в народе, убирались бы они лучше прочь", — сказал второй, и Абдылла-бек горько усмехнулся: вот что приходится выслушивать по воле всемогущего бога!
Он представил себе смуглое лицо хриповатого афганца. Тот опять заговорил по-тюркски:
