Трудно было по виду Исхака понять, то ли удивился он, то ли огорчился, то ли не затронула его эта просьба. Момун, весь дрожа, ждал ответа. Исхак вздохнул:
— Иди, Момун мой, иди, — сказал он вдруг охрипшим голосом. — Я не хочу, чтобы на меня пала твоя кровь, иди, Момун…
Момун покинул пещеру, не прощаясь, только бросил последний взгляд на Исхака и вышел, так и не вложив в ножны обнаженный меч. Никто ему не препятствовал. Исхак смотрел ему вслед, как смотрит соколятник, упустивший обученного сокола: и назад не вернешь, и расстаться жаль до боли в груди…
…Маргелан.
В этот теплый весенний день 1 марта 1876 года народу на дворцовой площади Маргелана собралось великое множество. Посреди площади — деревянный помост. На помосте виселица. На каждом из четырех углов просторной площади установлено орудие. Пушкари, в любую минуту готовые поджечь фитили и открыть пальбу. Повсюду расставлены караульные солдаты из батальона Меллера-Закомельского либо дворцовые стражники. В толпе тихо, все взоры обращены к помосту с виселицей на нем. Площадь не вместила всех, кто хотел попасть сюда. Люди толпятся на прилегающих улицах, многие забрались на деревья.
Толпа негромко загудела, заволновалась, когда из ворот дворца вышла группа людей во главе с генерал-губернатором — Кауфманом первым, как его называли, ибо он волею хозяина всей России наделен был в Туркестане неограниченными полномочиями. Рядом с Кауфманом генерал Скобелев, барон Меллер-Закомельский, крупные чиновники. Не обращая ни малейшего внимания на то, что люди склонились перед ним в поклоне, губернатор размеренной поступью подошел к виселице и осмотрел ее. Что-то спросил у Меллера-Закомельского. Тот кивнул головой и ответил, но слов никто толком не разобрал. Подбирая полы парчовых халатов, поспевали за своими покровителями Кудаяр, Насриддин, Абдурахман, сейид Маулян-бек. А позади всех этакой приблудной собакой плелся Мирзакул.
Фон Кауфман со своим сопровождением поднялся на специально для него устроенное возвышение, с которого он собирался наблюдать за казнью.
— Пойман разбойник и подстрекатель Исхак, учивший вас неповиновению вашему хану. Много лет все вы, по его вине, не могли ни сеять, ни жать, ни ходить за скотом, ни торговать, — заговорил губернатор.
Народ слушал его речь и перевод ее из уст татарина-переводчика в полном, ничем не нарушаемом молчании. Только всхрапнет вдруг казачий конь, когда казак двинет его грудью на людей, пытающихся протесниться поближе к месту казни.
Стоял в толпе и худой, с отросшими бородой и волосами дервиш. Глаза у него покраснели, слезы стояли в них, не проливаясь. Дервиш не пел, не молился вслух, а лишь беззвучно шевелил пересохшими губами. То был Момун. Никто его не узнавал в новом обличье.
Загремели барабаны. Со стороны зиндана показались четыре всадника в черном. Толпа слегка подалась в их сторону. Два сипая и два казака, а между ними шел Исхак. Руки и ноги закованы в цепи, мало того — он еще связан арканами, концы которых держат сипаи и казаки. Зачем? Чтобы он не убежал? Нет, это на случай того, если народ захочет отбить его, освободить, — так легче будет удержать его. Барабаны гремели безостановочно и вселяли в сердца тоскливую тревогу. Исхак сильно опух, оброс и шел, хромая на сломанную ногу. Звенели цепи. Сипаи подгоняли узника: "Живей! Живей!" В толпе одни отступали, давая дорогу, другие, наоборот, порывались вперед, поближе… На лице Исхака не было страха смерти, наоборот, выражение его казалось смелым и открытым, и напоминал сейчас этот человек плененного орла. Он громко приветствовал всех — и тех, кто отвечал ему, и тех, кто молчал в ответ. Какой-то человек поздоровался с ним, рыдая, и тотчас скрылся в толпе.
Возле самой виселицы всадники передали Исхака караульным солдатам. Казнью руководил барон Меллер-Закомельский. По его приказу солдаты развязали осужденного.
Стараясь держаться с достоинством, отвернулся Кудаяр. Потупился Абдурахман. И только Насриддин не скрывал своей радости.
— Эй ты, вор Исхак, безродный бродяга! — крикнул он. — Где теперь твоя власть? Добился? Получишь теперь по заслугам!
Исхак повернулся к нему:
— А, это ты тявкаешь, блюдолиз? И ты опора здешнего мира? Знай, придет и твой час, ты последуешь за мной безо всякой чести и славы, как бродячий пес!
В толпе засмеялись.
— Быстрее! — скомандовал барон, и караульный солдат подтолкнул Исхака прикладом.
— Куда спешите? Успеете… — сказал Исхак и сам поставил ногу на ступень помоста. Хрустнула сломанная нога, но он сдержал стон и, собрав все силы, поднялся на помост.
Чиновник огласил приговор о повешении, в котором Исхак был назван "врагом туркестанского народа", "смутьяном", "главарем разбойников".
