Он окинул взглядом полутемное помещение и засмеялся от отчаяния. Это и есть Вальгалла? Даже если бы он лежал в самом захудалом бараке царства богов, действительность опровергала все утверждения шаманов как лживые. Жрецы обещали дома из камня, такие высокие, что в них помещались земля и небо. Во время визитов в Вальгаллу жрецы якобы видели горы из облаков, тянувшиеся вереницей, из которых в вечно жаждущие глотки мертвых героев лилось фалернское вино, и так же должно было быть в самых простых домах. В огромных залах, где выступали друг против друга павшие воины, где в свете вечности с лязгом бились мечи, стены должны были сиять золотом, колонны – серебром, а скамейки из отшлифованной стали ломиться под тяжестью бочек, до краев заполненных пивом.
На столах должны были стоять изысканные кушанья: яичный суп с зернышками перца, мед, баранина с луком, жареная курица со сливами, осетр с изюмом в масле, седло барашка с горчицей и жареная птица.
Действительность же была гораздо мрачнее. Жрецы представлялись глупцами. Вместо одного из роскошных домов для мертвых Танкмар обнаружил себя в простом сарае, хижине, наспех сколоченной из стволов липы, даже не высушенных как следует и искривившихся от влаги. Посреди помещения круг из булыжников размером с голову обозначал место для очага, настолько заполненное остывшим пеплом, что даже малейшее движение воздуха поднимало вверх сероватую пыль. В качестве дымохода и единственного источника света служила дыра в потолке. Между дырой и очагом была натянута коровья шкура, которая должна была защищать огонь от попадания в него дождевой воды. От многолетнего употребления шкура была покрыта слоем сажи в палец толщиной, которая свисала с нее, образуя целый лес из маленьких сосулек.
Однако самым смехотворным в этом божественном жилище были сами боги. Их изображения по два, по четыре, по шесть висели на стенах. Они были не из драгоценных камней, металла и даже не из святой плоти и крови, а в виде деревянных столбов, стволов деревьев, из которых неумелые руки вырезали голову и три дырки в ней, обозначающие лицо. На одном из богов был помятый кожаный колпак, который когда-то украшали два бычьих рога. Один из рогов сейчас, разбитый, валялся на полу хижины, а второй печально наклонился вниз, ожидая падения. На другом идоле висели ожерелья из разноцветных жемчужин, одно из них было порвано, так что сакральное украшение рассыпалось по всему помещению, словно осколки разбитой детской игрушки. Одна из фигур у входа уже была изъедена жуками-древоточцами и угрожала при следующем прикосновении рассыпаться во влажную пыль.
Нет, это были не боги, о которых повествовали старые песни. Это были даже не их изображения. И это место так же мало общего имело с Вальгаллой. И, возможно, Танкмар вовсе и не был мертв.
Он поднялся со своего ложа из листьев. Верхняя часть тела вдруг тяжелым грузом легла на раненый живот, и жгучая боль пронзила его. Он с удивлением обнаружил, что его одежда так же чиста, как в тот день, когда Исаак впервые приказал ему надеть ее. Воспоминание о старом еврее повергло его в уныние. Его господин мертв. Насколько неясно представлял себе Танкмар свою дальнейшую судьбу, настолько отчетливо он теперь осознал, что Исаак ушел навсегда.
А куда же он мог уйти? Танкмар не помнил, узнал ли он что-нибудь о богах Исаака и об их царстве мертвых. Один лишь раз, в разрушенном храме на перевале, старик заговорил о своей вере. Разве он не утверждал, что все боги равны? Нет, он не то имел в виду. Танкмар с трудом вспоминал трудные слова, которые говорил его хозяин. Их смысл глубоко врезался в его память: все люди молятся одному и тому же богу, вот только имена они ему дают разные. То, что для одного человека называется Вальгаллой, для другого является Царством Божьим.
Стараясь вспомнить имя еврейского бога, он потихоньку проковылял к полоске солнечного света, который проникал в помещение через щель в двери. Он посмотрел на свою уродливую ногу и вздохнул от разочарования. Он ведь так надеялся, что Донар излечивает все раны, когда забирает к себе верующих в него людей. В том числе отрезанные уши и искалеченные ноги. Неужели ему придется до самого Рагнарёка[57] хромать на этой проклятой ноге?
Неужели Исааку придется блуждать в вечности, ища свою потерянную голову? От этой мысли у Танкмара даже закружилась голова. Все еще прибывая в недоумении, он рывком распахнул дверь.
Гисла сидела на корточках в мокрой траве перед дверью, держа на руках ребенка. Это был тот самый младенец с перевала Мон-Сенис, и она кормила его, погружая ткань своей юбки из грубой ткани в миску с молоком и засовывая ребенку в рот.
