– Блестящее возражение. Я тоже пытался вывести Ворада из равновесия этим аргументом. И знаете, что он сказал?
В этот раз Имма сама попросила налить ей вина, сделала большой глоток и посмотрела через край кружки на императора.
Карл продолжал:
– Как считал Ворад, если эхо не возвращается, значит, звук был услышан какой-то скрытой парой ушей. Однако, поскольку только человеческие уши понимают человеческие слова и могут их «впитать», вот вам доказательство: там, где нет эха, скрываются чужие люди. По этой причине он был таким взволнованным и хотел обязательно рассказать об этом. Добрый Ворад был твердо убежден, что благодаря его открытию мои воины могут выследить любого врага, который прячется от них.
– И при этом он не обратил внимания на то, что кричащие люди выдают только самих себя. – Имма почувствовала, что у нее щекочет в горле, и разрешила себе улыбнуться, однако не удержалась и рассмеялась.
Карл тоже не смог дольше сохранять серьезность и рассмеялся так громко, что один из герцогов от испуга уронил кружку. Имма закрыла лицо руками, чтобы никто не увидел ее щек, раскрасневшихся от вина и веселья.
Карл подавил смех большим глотком из глиняной кружки и испустил довольный вздох:
– Этот Ворад по-своему очень хитрый парень. Он привязан к своей теории, словно Христос к кресту. Конечно, он очень скоро заметил, что я не верю его словам. Поэтому он посылал мне доказательства в Аахен. Как он считал, неопровержимые доказательства.
Имма пропустила еретическое замечание мимо ушей. Слишком сильно ей хотелось услышать побольше об идеях монаха Ворада.
– А какие же это были доказательства? О, расскажите, Карл!
– Трубка из тисового дерева, длинная и полая внутри, похожая на колчан для стрел. Там, откуда должны выглядывать стрелы, она была закрыта крышкой. В прилагаемом письме Ворад объяснил, что наконец нашел надежный метод сохранения звуков. Он провел эксперименты с трубками, в которые кричал или пел, пытаясь понять принцип их «расходования». Прежде чем звуки отразились от стенок трубки и вышли из отверстия, он поймал их с помощью крышки.
– Вот это да!
– Я тоже так подумал, удалился в тихую комнату, закрыл дверь и осторожно открыл трубку, причем прижал ее плотно к уху, чтобы ни один звук не ускользнул, не будучи услышанным. Однако емкость молчала. Разочарованный, я написал Вораду, что его эксперимент не удался, однако за это время монах настолько убедил себя в успехе своих экспериментов, что ни за что не хотел признать неудачу. Он утверждал, что среди императорских курьеров якобы были шпионы, которые выпустили звуки из трубки и сами их прослушали. С тех пор я с удручающей регулярностью получаю посылки из Ингельхайма, состоящие из десяти или больше «говорящих трубок», но все они молчащие и пустые. К счастью, мои мастера при строительстве архитектурных конструкций находят им применение.
Имма, ничего не понимая, покачала головой:
– Слуга Господа, который проводит время за тем, чтобы законсервировать звуки. На основе этого можно сочинить поучительную историю для детей.
– Я уже надоел вам своими рассказами, тогда как вы хотели меня о чем-то попросить. – Он с трудом подавил зевок.
От Иммы не укрылась усталость Карла. Она мельком подумала об аббатисе и о знаках, которыми на письме можно было записывать звуки, – она их придумала и любовно называла «моими невмами». С их помощью Ротруд удалось запечатлеть звуки на пергаменте. Аббатиса заслужила, чтобы ее лично отметил император. Однако взаимопонимание уже было достигнуто, и Имма не хотела уступать памяти Ротруд внимание Карла. Она решила отложить возможность рассказать об этом на более позднее время и сменила тему:
– Я хочу исповедаться.
Карл от удивления раскрыл рот:
– Я не священник. Вы обращаетесь не к тому человеку.
– Разумеется. Но у меня есть особое желание. Мои грехи по отношению к Иисусу Христу, Господу нашему, лежат на моем сердце столь тяжким грузом, что их невозможно снять общим опущением грехов при богослужении. В Санкт-Альболе я пыталась уговорить аббатису, чтобы она лично приняла у меня отпущение, однако она отказалась, поскольку мое желание противоречило правилам ордена и даже общему церковному праву.
– Исповедь отдельного человека кажется мне воистину необычайной. Представьте себе, что случится, если в наших церквях больше не будет всеобщего отпущения грехов! Если каждый будет в одиночку исповедоваться, чтобы были упомянуты каждое греховное действие, каждая греховная мысль, то святая месса затянется на многие дни. Едва будет дано отпущение последнему из грешников, как первые снова выстроятся в очередь.
Несмотря на симпатию, которая возникла было у Иммы к императору, она резко ответила:
