Слезы наполнили глаза Иммы. Она бросилась на шею саксу, как будто он был тем самым молодым человеком, который много лет тому назад держал ее в своих объятиях. Она чувствовала, как разрушается стена, которую она воздвигла, отгородившись от своего прошлого. Ей казалось, что она снова прижимается к шее Исаака, держит в руках его руки, чувствует вкус его кожи. Она так сильно прижала его к себе, что даже задрожала от напряжения. Наконец она отпустила юношу и с грустью отметила: это был не Исаак. И он заплакал вместе с ней.
Император удивленно наблюдал за этими объятиями:
– Что он сказал об Исааке из Кёльна?
Танкмар, глотая слезы, поведал, что привело его к императору. Начав с Генуи, где он был в лагере невольников у Грифо, он рассказал о каждом этапе этого полного опасностей путешествия: о Павии, стране лангобардов, о перевале Мон-Сенис и плавании вниз по реке до того самого села, посещение которого стоило жизни Исааку. Поначалу он не находил слов в желании, чтобы его история прозвучала более драматично. Он размахивал руками, чтобы придать веса словам. А затем он рассказал об Абуле Аббасе и послании халифа, о том, что он сам стал частью группы, которая должна была воплощать установление мира между Багдадом и Аахеном.
Чем дольше он рассказывал, тем ближе подходили к нему удивленные воители, а когда Танкмар закончил свое повествование танцем дьяволов перед языческим лесным капищем, некоторые герцоги даже рассмеялись и захлопали в ладоши. Однако император приказал им замолчать.
– Что за чушь? Исаак из Кёльна мертв? Это невозможно. Исаак умный. Он никогда бы не взял сакса к себе в рабы. Да еще и эта лживая история о Берте! – Карл, торжествуя, обвел взглядом всех вокруг. – Он хочет внушить мне, что вот тот ублюдок – мой внук! Саксонская сорока просто хочет согреть в моем гнезде свое позорное яйцо. Саудрат, утопи ребенка!
Имма отметила ту же неуверенность в голосе императора, с которой он пел молитву во время богослужения. Она засунула руку под одежду и вынула свою часть амулета. Затем она потянулась к амулету на шее Танкмара и прижала их в месте разлома. Части подошли, пусть даже более чем через тридцать лет.
– Посмотрите сюда, Карл. Этот амулет Исаак из Кёльна разломал надвое много лет назад. С тех пор одну половину я ношу с собой, а вторая оставалась у него. Мне кажется, он привел нас сюда, чтобы мы действовали по его завету.
– Этого для меня недостаточно в качестве доказательства его смерти. Сакс мог просто украсть его.
Имма судорожно хватала ртом воздух. Она сама всегда считала себя безнадежной упрямицей, однако император превзошел ее.
– Что вам еще надо? – крикнула она ему. – Неужели ваша ненависть к народам так велика, что вы разучились слышать правду? Неужели эта война настолько ослепила вас, что вы больше не видите мира, хотя он перед вами? Тогда вы недостойны того, чтобы командовать мной, или этими людьми, или кем-то вообще! И слова святого Августина никогда не должны более радовать ваш слух!
Она знала, что зашла слишком далеко, но было уже слишком поздно. Карл сердито сверкнул на нее взглядом искоса, и Имма внезапно поняла, что император не замедлит в мгновение ока приказать заковать ее в цепи, каким бы открытым он ей раньше ни казался.
И тут вперед шагнула светловолосая девушка и встала между ними – эта до сих пор молчавшая красавица, которая слезла вместе с Аделиндой и саксом со спины слона. Она подошла к Карлу и вложила ему в руки ребенка.
– Хорошо, – сказала она, кивнув, и снова отступила назад.
Властитель держал сверток в руках, словно мужчина, убаюкивавший в своей жизни множество детей. Имма поняла, что за дилемма внезапно встала перед Карлом. Если бы он до этого произнес свои слова всерьез, то отдал бы ребенка назад или вынужден был положить его на землю. Однако он крепко держал младенца в руках и смущенно поглядывал на удивленных воинов. И вот еще что заметила Имма: морщина, пересекавшая императорский лоб, словно глубокая трещина, точно так же отразилась на лице ребенка, на том же месте.
Карл тоже, казалось, почувствовал, что его объединяет с младенцем нечто большее, чем он хотел признать, потому что на его лице читалось выражение блаженной радости, когда он провел закованным в железо большим пальцем по той самой морщинке на маленькой голове.
Императора франков и сакса разделяли целые миры. И младенец на руках Карла проложил мост, хотя и недостаточно крепкий, чтобы связать их. Однако он давал возможность познакомиться. Карл Великий поверил в историю Танкмара. Он признал политическую остроту подарка халифа в виде слона и выразил благодарность саксу. Танкмар, хотя и чувствовал себя неловко в роли представителя Гаруна ар-Рашида, признал необходимость этой роли. Без формальной благодарности императора в адрес повелителя аббасидов Абул Аббас был бы не подарком, а каким-то приблудным чудовищем, и послание мира не состоялось бы.
