Там собрались все мои воображаемые друзья. Гораздо приятнее называть их так, а не галлюцинациями, верно? Я заметил, как они выстроились вдоль стены, пока я танцевал с Майей. Лица у них, как на подбор, были унылые, и я понял, что им грустно за меня. Никому из них не хотелось становиться тем, чего я боялся. Им даже вовсе не хотелось находиться там.
Этого хотелось голосам.
Во время танца с Майей я услышал, как что-то разбилось. Может, бокал, но я не видел, где именно. Я дернул головой в том направлении, откуда донесся звук, и, наверное, по чистой случайности потянул за собой Майю, потому что она спросила, все ли со мной в порядке.
– Все нормально.
– Пойдем-ка присядем. Тебе нехорошо, – сказала она.
– Нет, хочу дальше танцевать.
– У тебя разболелась голова. Нам надо на минутку присесть.
– Да нормально все со мной.
Я позволил ей дотащить себя до стола у края зала, когда от звука, похожего на рев прибоя, у меня заложило уши и перехватило дыхание. Я рухнул на оказавшийся ближе всех стул.
– Мы уходим. Что-то случилось. Ты весь мокрый от пота.
– Все нормально. Ничего не случилось.
Даже говоря эти слова, я знал, что Майя мне ни за что не поверит. Для нее одно дело – не знать, что именно со мной происходит, и совершенно другое – не обращать внимания на чьи-то проблемы. К тому же у меня уже затряслись руки, когда в противоположном конце танцпола я заметил Йена, пристально смотревшего на нас.
И вот тут обрамлявшие танцпол мониторы прекратили вспыхивать и сверкать. На всех десяти дисплеях запустилось совсем другое видео, когда перестала играть музыка. На видео был я.
Я высветился на всех экранах, блюя в писсуар и молотя кулаками по раковине, крича «ПОШЕЛ ВОН!» третьекласснику с вытаращенными глазами и трясущимися руками. Кто-то все это записал.
И внезапно я не смог дышать.
– Адам? – прошептала Майя, пытаясь положить мне руку на спину. – Что происходит?
И тут вступили голоса.
Это все Йен сделал. Он ведь намекал, что знает мою тайну, а теперь у него появились доказательства! И видела их вся школа. Вот он я. Урод, выставленный на всеобщее обозрение. И в первую очередь – Майи.
Я увидел, как к нам побежал Йен, и мое тело мелко задрожало. Я четко знал, что надо шевелиться, но не успел хоть что-то сделать, как Йен превратился в нечто иное, что-то темное и неестественное, плавно скользнувшее по полу и бросившееся мне на грудь.
Мне тяжело излагать подробности того, что произошло дальше, поэтому я перескажу вам то, что говорила мне мама. Видимо, она все узнала от сестры Катерины, которая прибыла, чтобы вознести надо мной молитвы, когда я впервые здесь оказался. Я был не в себе, так что ничего особо не помню.
Услышать это от мамы было куда хуже, чем припомнить самому. Мне пришлось постоянно выпытывать у нее подробности, пока она не поведала мне всю историю.
– Ты долго кричал и визжал, прежде чем позволил кому-то к себе приблизиться, – сказала она.
Этого я вообще не помню, поэтому очень странно, что я все еще могу сгорать от стыда, верно?
– А на кого я кричал?
– Не знаю. – Однако по тому, каким тоном мама это произнесла, я все понял. Она хотела сказать, что знает: я кричал в пустоту.
– Я кого-нибудь ударил?
– Нет, – прошептала она, прикоснувшись к моему лицу.
– Врунья, – заявил я. Она состроила свою фирменную гримасу «разжеванный лимон».
– Ты столкнул ее на пол, милый. Но с ней все в порядке.
Я помню, как выставил руку, чтобы не дать чему-то в меня врезаться. Я отшвырнул это от себя и со всех ног бросился бежать в противоположную сторону. И я понятия не имел, что это оказалась Майя.
Я потерял над собой контроль и столкнул Майю на пол! И пока я был поглощен «схождением с ума», не нашлось никого, кто сказал бы ей, что происходит. Никого, кто смог бы все объяснить.
– Она все знает? – спросил я. Мама кивнула, смахнув слезы с моей щеки. Она долго держала меня за руку.
– Я ей рассказала, дорогой мой.
Плакал я долго, но не сердился на нее. Я не говорил маме, что не ее это дело – хоть что-то рассказывать Майе. Она предоставила мне массу возможностей сделать это самому, а я так и не смог, поэтому в конечном итоге маме выпало сделать грязную работу. Мне хотелось одного – чтобы она постоянно твердила мне, что с Майей все нормально и я ее не ударил. Казалось, что каждый раз, когда мама это повторяла, все это нереально, и мне нужно услышать ее слова вновь и вновь. О бале мама больше ничего не говорила. Как и о том, что я выпил лекарство, когда мне нельзя было этого делать. О том, как я наврал ей с Полом и подверг себя опасности. Я уже говорил вам, что мама из тех людей, которые заставляют тебя ощутить свою значимость. Именно так. Но она также и из тех, кто заставляет тебя захотеть почувствовать беспомощность, потому что очень приятно, когда о тебе заботятся.
