Слова на стене полностью

– Братан, я не могу сегодня выйти сыграть в теннис. Разве мама тебе… все не рассказала? – Я знал, что наши мамы уже успели поговорить, но момент настал жутковатый. Нет, я не могу выйти поиграть. Сейчас я сумасшедший.

– Рассказала.

– Тогда зачем ты пришел?

– Сегодня понедельник. По понедельникам мы играем в теннис. – Он поставил на пол свой рюкзачок и начал выгружать из него всякие штуки.

– Ладно, но ты и понятия не имеешь…

– Очень даже имею.

– Тогда зачем ты здесь?

– Сегодня понедельник, – повторил Дуайт таким тоном, словно ничего и не случилось, и это оказалось самым логичным и разумным ответом в мире.

– А я – психованный шизофреник, у которого галлюцинации и который слышит голоса.

– Я знаю. Мне мама все рассказала. – Он вздернул брови.

– Дуайт, я не пойду играть в теннис.

– Хорошо, – согласился Дуайт. – Поэтому-то я вот это и принес. – Он вытащил из рюкзачка игровую приставку и начал подключать ее к телевизору в гостиной. – Здесь поиграем.

– Я хреново в видеоигры играю, братан.

– И в теннис тоже не лучше. Хочешь подавать первым?

Не успел я и рта раскрыть, чтобы ответить, как он запустил игру и протянул мне белый пультик. Я секунд двадцать таращился на Дуайта, прежде чем взял в руки пульт.

Так что мы какое-то время играли в теннис посреди гостиной. Джейсон сидел позади нас, вмявшись голым задом в диванные подушки. Ребекка расположилась рядом с ним. Оба следили за нашей игрой так, словно это самый потрясающий матч, который они только видели.

Потом мы поели шоколадных бисквитов «Орео», и Дуайт собрал свои вещи. Он ни слова не проронил о том, что я псих. Как будто это не имело никакого значения.

Мне очень не хватает готовки. Все ножи и острые предметы убрали и спрятали где-то в неустановленном месте. Прямо как по программе защиты свидетелей.

Исчезло все, чем, по их мнению, я могу пораниться. Не совсем понимаю, что, как им кажется, я могу сотворить с кисточкой для обмазки пирожков и прочей выпечки, но она тоже исчезла.

Они каждый вечер заказывают еду на дом, потому что маме нельзя долго находиться на ногах. Пиццу. Тайские, итальянские блюда. Это неплохо, но я люблю готовить себе сам. Мне нравится выбирать ингредиенты. Мне от этого становится хорошо. Я догадываюсь, почему мне этого нельзя. И все понимаю. Я просто жалею, что мне нечем заняться. Я чувствую себя бесполезным, и именно поэтому я сорвал зло на Поле.

Не удивляйтесь. Это оскорбительно для нас обоих. Я не из тех храбрецов, которые страдают в одиночестве и в молчании. Когда мне плохо, об этом знают все, и я сам так устраиваю. Пол пытался объяснить, почему я не могу приготовить ужин, и, по-моему, я заявил, что еда, которую он мне дает, отравлена. Он спросил, с чего я взял, что он на такое решится.

– Потому что ты мне не отец! У тебя родится нормальный и здоровый ребенок, и у него не будет никаких отклонений. Тогда какого черта тебе хотеть рядом кого-то вроде меня? На твоем месте я бы тоже меня отравил!

Когда я орал на Пола, я понял, что я сволочь, и вот по каким причинам. Самая главная – что я до сих пор не ответил ни на одно из сообщений Майи с того момента, как она навещала меня в больнице. Мама пока с уважением относилась к моим желаниям, и я сказал ей, что не хочу никого видеть. Но я знал, что надо делать. И хотя писать ей по электронной почте – малодушие, однако это самое лучшее, что я мог сделать в сложившихся обстоятельствах.

Дорогая Майя!

Прости меня. Мне нечего сказать, чтобы все выглядело хоть чуточку лучше, но мне все-таки захотелось это высказать.

Я не хотел, чтобы ты что-то узнала, потому что не желал, чтобы ты боялась. Эгоистично, конечно, но я не мог вынести мысли, что ты станешь вести себя по-другому, осторожно и аккуратно. Особенно потому, что именно мне требовалось быть осторожнее. Было ошибкой влюбиться в тебя, и мне следовало бы это знать с самого начала. Ни одно лекарство никогда меня не вылечит.

Не надо мне было ничего от тебя скрывать. Ты заслуживаешь лучшего, и я искренне надеюсь, что ты это лучшее обретешь.

Я люблю тебя.

Адам.

Я впервые за все время сказал ей, что люблю ее. Какой же я урод.