Я был под кайфом от чего-то такого, что мне дали, поэтому с минуту не знал, что и думать. И решил, что лучше всего – это проверить.
– Ты настоящая? – спросил я.
– Да, – ответила она. Я заметил, что она плакала. Глаза у нее покраснели, и она ломала лежавшие на коленях руки так, словно пыталась выдавить кровь из кончиков пальцев. Потом она подняла на меня глаза, и тут я увидел… Еле заметный проблеск понимания, которого до бала там не было. Та крошечная вспышка осознания, говорившая о том, что теперь ей все известно. А я ничего не мог поделать, чтобы хоть что-то повернуть вспять.
– И давно ты знаешь, что со мной что-то неладно? – спросил я. Мы оба знали, что отрицать это бессмысленно. Майя быстро вытерла рукавом уголки глаз.
– Я не знала, что это на самом деле, – ответила она. – Я просто заметила, что у тебя головные боли. А иногда глаза у тебя были такие, словно… ты что-то видел.
Она снова поглядела на меня, и в горле у меня засвербело, но как бы мне ни хотелось, я не собирался реветь у нее на глазах. Ни за что.
– Почему ты ничего мне не сказал? – спросила Майя.
– Я не хотел, чтобы ты знала, что я псих.
Мне вдруг стало совершенно ясно, как я выгляжу перед ней. Вчера у меня были налитые кровью глаза. Интересно, а сегодня они такие же? Волосы у меня спутались на одну сторону, и сзади на шее я ощущал липкое потное пятно.
– Но как ты мог хранить это втайне от меня? – спросила Майя.
– Я от всех это скрывал.
– А я-то думала… – Она замялась. – Я-то думала, что я не такая, как все остальные.
Она взглядом искала что-то в моем лице. Здравый рассудок. Понимание. Я сам толком не знал, что именно, но когда Майя снова опустила глаза и принялась плакать, я понял, что она этого там не нашла. Я сделал глубокий вдох.
– Нет, – произнес я. – Ты ничем не отличаешься от остальных. Ты бы всегда меня боялась.
– Адам, это несправедли…
– Несправедливо?! – крикнул я. – Ты и вправду думаешь, что хоть что-то из этого справедливо? Или ты думаешь, что справедливость имеет отношение к тому, что со мной происходит?
Она покачала головой, и по ее щекам потекли слезы. Я ее напугал. Я понял это в ту же секунду, когда поднял на нее голос. Она вздрогнула. И я осознал, что виноват в этом я. Я действительно чудовище.
– Пожалуйста, Адам, давай об этом поговорим, когда тебе станет лучше. Тебе и так много пришлось пережить.
– Станет лучше, – пробормотал я. – Психованность – это то, что не лечится, Майя.
– Просто позволь мне помочь тебе.
– Нет! – крикнул я, и снова нарочно. – Я уже и так тебе слишком много позволил.
– Пожалуйста, Адам… – произнесла Майя, и впервые ее голос прозвучал так же робко, как она и выглядела.
– Просто уходи, – ответил я. – Лучше всего, если ты просто уйдешь.
Не имело никакого значения, что я внезапно услышал все голоса, затараторившие одновременно, или что выпущенные из пистолетов мафиози пули заставили меня задергаться на кровати. Я нажал кнопку вызова сестры, а Майя встала и ушла, продолжая плакать.
И вот тогда-то до меня дошло, что на самом деле я не был психом. До того момента, как заставил ее расплакаться.
Вообще-то я вздохнул с облегчением оттого, что Майе все рассказала мама. Значит, мне не придется этого делать. Не придется снова видеть ее, если я сам не захочу. Я могу даже притвориться, что никогда ее и не видел. В конечном итоге это не имеет значения. Я уж никак ей не гожусь.
Очень приятно, что ваши вопросы по-прежнему довольно-таки тупые. Вы просите меня рассказать, что говорят голоса. Это похоже на нечто такое, что хочет знать мама. И я не уверен, что смогу вам это передать, поскольку иногда это даже не слова. Просто какие-то скрипучие звуки, переходящие в ничто. Иногда голоса просто звучат злобно, и я не могу перевести эти звуки. Даже Ребекка ведет себя по-другому.
Я пробуду в больнице еще несколько дней, и она, похоже, по-настоящему из-за этого переживает. Она долго и упорно прячется, когда в палату заходят люди. Я внушаю ей, что ее никто не видит, а она просто качает головой.
Хорошо здесь то, что я снова могу спать. В свое удовольствие. Я уж и забыл, как же здорово дать себе умереть на десять часов. Единственное, что хреново, – это когда просыпаешься.
Да, я переживаю из-за того, что не вернусь в школу. Ужасно переживаю. Меня прямо рвет на части при мысли о том, что мне не придется высиживать лицемерно-наставительные лекции о воображаемой духовности и людях, пожертвовавших собой во имя Бога.
Нет, мне не грустно. Я не какой-то там плакса-размазня. Я не жалею себя и совершенно не собираюсь рассказывать вам то, о чем сейчас думаю, потому что, во-первых, я не знаю, как вы распорядитесь этой информацией, и во-вторых, я просто не хочу.
Я снова дома, что вам уже известно. В понедельник ко мне заявился Дуайт в теннисном костюме, выглядя, как всегда, бледным.
– Хочешь подавать первым? – спросил он.
А я лишь уставился на него.
– Эй, алло? – произнес Дуайт.
