Похоже, ей было совершенно все равно, что рядом по-прежнему находились мама с Полом. Я уж и забыл, как классно с ней целоваться, и до того момента не до конца понимал, как же мне ее не хватает. Когда мы оторвались друг от друга, Майя отбросила волосы с моего лица.
– Я не прошу честности или справедливости. Никто их не получает. И кто сказал, что именно тебе решать, с чем я смогу или не смогу справиться? – спросила она.
– Я.
– Ну, тогда ты идиот.
– Майя…
– В письме ты написал, что любишь меня. Это правда?
Мне хотелось сказать «нет». Я должен был сказать «нет». Но я не мог больше ей врать.
– Да.
– Тогда сейчас только это и имеет значение, потому что я тоже тебя люблю.
И тут я произнес, наверное, самую идиотскую фразу за всю свою жизнь:
– Мне все равно, настоящая ты или нет.
Вы находите в этом хоть какой-то смысл? Я знаю, что мы пока прекратили сеансы и можем вообще прервать регулярное общение, пока другие врачи не найдут смесь, которая мне поможет. Но я просто сгораю от любопытства: что же вы на самом деле думаете обо всем, что я вам наговорил? Не могу сказать, чтобы эти лечебные сеансы хоть как-то мне помогли. Но опять же – я относился к ним не с полной серьезностью. Поэтому не скажу, что они мне и навредили.
– Что ты видишь? – задала Майя свой новый любимый вопрос.
– Ничего.
– Ты уверен?
– Нет. Конечно, не уверен. Я же псих.
– Ты мне скажешь, если что-то увидишь?
– Наверное. – Майя терпеть не может, когда я отвечаю вот так.
– Еще голоса. Ты их сейчас слышишь?
– Да.
– И как они звучат?
– Прямо сейчас они звучат, как твой голос.
– Идиот.
– Знаешь, в глубине души мне казалось, что ты будешь добрее ко мне теперь, когда знаешь, что со мной не все в порядке.
– Ну, тогда это делает тебя и психом, и тупицей.
Моя подружка – совсем не милая. Она не из тех, кто стал бы выпекать мне печенюшки или нараспев соглашаться со всем, что я говорю. И она по-прежнему много времени уделяет разговорам о вещах, которые не очень-то идут мне на пользу. Однако она каждый день появляется у нас дома после школы и приникает ко мне, пока делает уроки. Иногда она ничего не говорит. Просто работает. И довольно часто поглядывает на меня, прищурившись, словно пытается рассмотреть выплывающий из моих ушей туман безумия. Когда ей это не удается, она продолжает делать то, чем занималась.
Я чувствую вину за то, что позволяю ей любить себя. Вот удивил, а? Да знаю я. Только не говорите мне, что я не должен так поступать, и, бога ради, не внушайте мне, что никто не «позволяет» кому-то себя любить. Потому что я – позволяю. Я позволяю ей любить себя так, как девчонка позволяет парню пригласить ее на ужин. Я не противлюсь этому. Я просто принимаю то, что произойдет, расслабляюсь и даю всему идти своим чередом. Потому что Майя нужна мне больше всего на свете. Нездоровые мысли, да? Вы должны сказать, что это нездоровые мысли. Так валяйте. Я сделаю вид, что именно так вы и говорите.
Время от времени я как бы между прочим упоминаю о сексе – а почему бы и нет? Меня ведь уже записали в придурки. Так что я могу спокойно вывалить то, что на уме. Просто чтобы Майя знала, что там все работает нормально, и мы могли бы… ну, сами знаете… если бы она захотела.
Но она не хочет. До тех пор, пока мы не найдем оптимальный препарат. И она права, но все же… Удочку забросить стоило, и от этого поиски оптимального препарата становятся еще более отчаянными и напряженными.
Майя дала мне слово, что ничего не изменилось, и по большей части оказалась права. Она не стала относиться ко мне по-другому, просто прекратила спрашивать о головных болях. Теперь она проводит небольшое исследование по поводу новейших лекарств и сравнивает свои записи с мамиными данными, что довольно жутковато.
Я не скажу вам, что сегодня чувствую себя прекрасно, поскольку это не так. Но могло быть и хуже.
Как прекрасно слышать слова «Я люблю тебя» от кого-то, кого здесь быть не должно…
Сегодня выдался плохой день. Я снова без всякой причины наорал на Пола. Сам не пойму, отчего я так разозлился. Причем до такой степени, чтобы обругать человека, который не сделал ровно ничего плохого. Голоса беспрестанно твердили:
Я видел, что оскорбил его, но мне было наплевать. Меня всего трясло, а он казался мне чужаком в моем доме. Он не любил меня и не желал мне добра. Он просто хотел, чтобы я успокоился.
Чуть позже ко мне зашла мама и положила на письменный стол письмо в аккурат рядом с сандвичем с арахисовым маслом и фруктовым желе, который она мне соорудила несколько часов назад. Ей вообще-то нельзя разгуливать по дому – врач прописал ей полупостельный режим, – но Пол уехал в магазин за продуктами, так что она быстро вошла, чмокнула меня в лоб и исчезла.
