Чжаоцин съездил в город, повидал мир – само собой, дома деревенские полезли к нему с расспросами. Отвечал он неохотно, скупясь на подробности. Люди спрашивали про дома, про машины, про наружность городских, а Чжаоцин повторял одно и то же:
– Да чего там? Жалостно.
«Жалостно» в Мацяо значит «красиво».
Говорил Чжаоцин без интереса, глядел без улыбки – наскоро отделался от любопытных и пошел перекапывать грядки. Потом его земляк Гуанфу, который давно перебрался в уездный центр, рассказал мне, что Чжаоцин в городе никуда не ходил, весь день проспал у него дома, скрючившись в три погибели на табуретке, даже в окно ни разу не выглянул. Изобразив на лице горделивую обиду, Чжаоцин наотрез отказался любоваться высотками: чем там любоваться? Мы вам не городские, у нас от этих высоток сердце в груди не заходится! Грехи, грехи, это сколько надо рук, сколько работы, чтоб сложить такую домину?
При виде блестящего мраморного пола в павильоне городского вокзала Чжаоцин сделался мрачнее тучи. А поскользнувшись на мраморных плитах, упал и разрыдался.
– Матушки родимые, – утирая нос рукавом, причитал Чжаоцин. – Это сколько народу они уморят? Вон как ровно обтесано, вон как отшлифовано!
Всех вокруг перепугал.
Дома у Гуанфу к еде он почти не притронулся, хотя обычно ел за троих, потом ни с того ни с сего набросился на соседскую собаку, словно искал, на ком сорвать зло. Гуанфу знал, что покойный отец Чжаоцина был каменоломом, всю жизнь долбил породу.
Как мне кажется, рыдания Чжаоцина куда лучше передают первоначальное значение слова «жалостно», чем восхищенные вздохи молодых. В Мацяо нет прилагательного «красивый», только «пригожий» и «ладный», но чаще все-таки говорят «жалостный». В китайском языке красота всегда была неразрывно связана с сочувствием, и потому прилагательное «жалостный» в значении «красивый» не кажется нам слишком странным. Красота причиняет боль, и потому «обожать» в китайском – «любить до боли». Красота вызывает желание ее сберечь, и потому «жалеть» у нас – синоним слова «любить». В китайском языке все прекрасное пронизано печалью. Я читал статью одного европейского исследователя, посвященную творчеству Кавабаты Ясунари. Там говорилось, что Кавабата не любил иероглиф «скорбь» и всегда предпочитал ему «печаль», а все потому, что китайские иероглифы «печаль» и «любовь» созвучны, и звучание сливает два этих чувства воедино – или же, если верить Кавабате, это и есть одно чувство, которое грубой волей письменного языка зачем-то разъялось на два. Отсюда автор статьи перешел к описанию трагического в художественном мире Кавабаты Ясунари. Правда, он не знал, что китайский иероглиф «скорбь» тоже служит для обозначения прекрасного. Древние говорили: «скорбные звуки рога», «скорбные трели», «скорбная музыка струн», «скорбный вой ветра», «скорбные напевы», и почти в каждой из этих фраз «скорбный» можно заменить на «дивный» или «прекрасный». Так утверждал наш университетский преподаватель древней литературы. Он спорил с изданным в 1964 году «Толковым словарем», который объясняет иероглиф «скорбь» исключительно через горе и душевную боль. Ведь в таком случае остается неясным, почему древние описывали этим словом любую музыку, даже самую бравурную и величественную.
Я согласен с нашим преподавателем.
Пока он рассказывал, я вспомнил Мацяо, вспомнил «жалостность», вспомнил, как Чжаоцин не мог сдержать слез при виде городских высоток. Китайская красота обречена струиться по контурам иероглифов «скорбь», «печаль» и «жалость», как слезы Чжаоцина обречены литься на красоты современного города.
Краснозубом называется ничем не примечательный тип почвы, распространенный в Мацяо. Почва эта кислая, черствая и тощая донельзя, вот и все, что можно о ней сказать. Единственное отличие краснозуба от алмазной глины заключается в цвете: алмазная глина белая, а краснозуб – алый с белыми вкраплениями, в разрезе он напоминает шкуру леопарда.