По ночам он продолжал скрипеть зубами, в конце концов я депортировал его из своей койки, и Чжаоцину пришлось переезжать в другой барак. На самом деле это едва ли можно было назвать переездом: у Мелкого Чжао не имелось ни одеяла, ни посуды, ни сундука с одеждой, у него не было даже собственной мотыги и коромысла. Расчетливое самоотречение Чжаоцина привело к тому, что его не желали видеть ни в одном бараке, и даже двоюродный брат, с которым они хлебали из одного котла, отказался делить койку с Чжаоцином, пока тот не обзаведется хотя бы соломенной циновкой. Шли дни, а Чжаоцин так и не нашел себе нового пристанища.
Не велика беда, Чжаоцин день за днем жил дальше, с горем пополам, но жил дальше. Солнце заходило за горы, тяжелая черная ночь катилась на Чжаоцина и толкала его на новые унижения. Он старательно умывался, оттирал от грязи пятки и ладони, стряпал на лице милейшую улыбку и принимался бродить по баракам – вроде как заглядывал в гости, а на самом деле намечал себе пустую койку и дальше действовал когда уговорами, а когда и прямым захватом. Стоило ненадолго отвернуться, а Чжаоцин уже улегся калачиком на краю твоей постели. И пока ты думаешь, как поступить, он успевает притвориться спящим и храпит на весь барак – теперь брани его, лупи, хватай за волосы, дергай за уши – Чжаоцин ни за что не откроет глаза и не сдвинется с места.
Хоть до смерти его забей.
Роста он был небольшого и худой, как сушеная жаба, его фигурка на краю кровати казалась совсем маленькой, величиной с кулачок, к тому же спал он, сложившись в три погибели, поджав под себя ноги, и места почти не занимал.
Случалось, что хозяева коек весь вечер оставались начеку, и Чжаоцину никак не удавалось найти себе приюта – тогда он отправлялся в какой-нибудь укрытый от ветра угол, бросал на землю два коромысла и спал прямо на них, не раздеваясь. В этом мастерстве ему не было равных. Однажды он продемонстрировал нам виртуозный сон на одном коромысле: прохрапел на нем несколько часов, ни разу не шелохнувшись. Хребет Чжаоцина так хорошо держал равновесие, что ему позавидовали бы даже циркачи, гуляющие по натянутой проволоке.
Он был готов хоть каждый вечер демонстрировать свое мастерство, только бы не брать из дома циновку. Что интересно, ночевки на холодной земле ничуть не вредили здоровью Чжаоцина: он всегда был бодрым, как молодой петушок. К тому времени, как я просыпался, Мелкий Чжао давно был занят делами: сидел в тусклом предутреннем свете, вил соломенный жгут или точил мотыгу. Пока я, силясь продрать глаза, тащился на поле, он уже работал, весь мокрый от пота. Вставало солнце. Безбрежный туман загорался под его лучами и золотил силуэт Чжаоцина оранжевым светом. Особенно мне запомнилось, как красиво Чжаоцин управлялся с мотыгой: тяжелая трезубая мотыга сама летела вверх и опускалась в такт его шагам, описывая плавную дугу, с начала и до конца послушная его воле. Когда мотыга касалась земли, Чжаоцин легким движением запястья подкручивал зубья, чтобы тут же раздробить вынутый ком в мелкую крошку. Он мерно переступал с одной ноги на другую и работал без суеты, ни секунды не тратя впустую. Все его движения, слаженные и легкие, составляли единое целое, которое невозможно было прервать или разделить на части, как будто Чжаоцин не махал мотыгой, а исполнял какой-то виртуозный танец. Голова его всегда оставалась склоненной – грациозный солист балета в ореоле оранжевой дымки.
Само собой, трудоединиц этому автомату начисляли больше всех, а на сдельных работах он за день успевал выполнить норму, которую другие выполняли за два, а то и за три дня, вызывая общую зависть и удивление. А потом приходил в барак и снова ночевал на коромыслах. После я узнал, что дома он спит точно так же – у Чжаоцина было не то семь, не то восемь детей, они и делили две имевшихся в доме кровати, и до Чжаоцина очередь поспать на кровати под драным одеялом никогда не доходила.
Когда в Мацяо начали проводить политику планирования рождаемости, Чжаоцин оказался первым кандидатом на стерилизацию. Он был страшно этим недоволен, дескать, мало партии командовать небом да землей, теперь еще и в штаны ко мне лезет!
Но потом как миленький пошел на стерилизацию. Я слышал разные версии, почему под нож лег Чжаоцин, а не его жена. Сам он объяснял, что жене перевязка труб не показана из-за слабого здоровья. Люди шептались, что он просто боится измен жены: с перевязанными трубами скрыть неверность проще простого. А кто-то говорил: какое там! Управа каждому стерилизованному выдает два пакета виноградных леденцов и пять цзиней свинины. Мелкий Чжао отродясь не пробовал виноградных леденцов, вот и лег под нож вперед жены, чтобы вволю полакомиться.