Женщины повели Фанъин прочь, и она наконец хрипло разрыдалась. Конечно, у нее были причины плакать, она оплакивала мать и брата (они умерли совсем недавно, хотя могли бы еще жить да жить), плакала о справедливости, которой не могла доискаться (и даже братья боялись ей помочь). Но мне показалось, что ее плач звучал еще и ответом моему плачу. Двадцать лет, двадцать лет прошло – наверняка она услышала, как горевал я двадцать лет назад на заднем склоне хребта, и не смогла удержать слез, и теперь возвращала мне долг, о котором не знала больше ни одна живая душа.
И пожухшие травы были свидетелями. Они качались на ветру, волнами убегая к гребню хребта. Они пожелтели и увяли, впитав слишком много людского плача.
Много лет спустя я вернулся посмотреть на наше бомбоубежище. Третьей мировой так и не случилось. В бомбоубежище хранили семенной батат. От сырости стены обросли зеленым мхом, а из убежища пахло прелым бататом. Но в углублениях, куда мы ставили керосиновый фонарь, остались круглые черные пятна.
В нижнем гуне имелось еще одно бомбоубежище, которое копал другой отряд. Вход туда был загорожен двумя досками, в просвете виднелась наваленная на землю солома, несколько мятых сигаретных пачек и пара башмаков – похоже, там кто-то жил.
– Редкий гость, редкий гость! Милости просим в нашу пещеру!
Лицо казалось знакомым, но я не мог вспомнить, кто это.
– Как здоровье, товарищ Хань?
– Хорошо.
– Как работа?
– Хорошо.
– Как учеба?
– Хорошо, все хорошо.
– Как здоровье почтенных родителей?
– Все в порядке.
– Как хозяйка, как детушки?
– У меня одна дочь. Спасибо, все хорошо.
Он кивнул и продолжал:
– Как в городе обстоят дела с промышленным производством?
– Все в порядке…
– А коммерческая ситуация в городе…
Я испугался, что он не успокоится, пока не расспросит меня о состоянии всех секторов городской экономики, и перебил:
– Прошу прощения, не узнаю…
– Так быстро позабыл старого знакомца? – Мой собеседник улыбнулся. Человек средних лет, он появился рядом, пока я рассматривал заброшенное бомбоубежище.
– Виноват, в самом деле не узнаю.
– У знатных особ память короткая.
– Все-таки я почти двадцать лет здесь не был.
– Правда? Двадцать лет? Да… Верно говорят: в пещере прошел день, снаружи – тысяча лет. – Мой собеседник прищелкнул языком и растерянно покачал головой.
Вдали кто-то весело крикнул:
– Да это Ма Мин!
– Верно. Фамилия недостойного Ма, имя – Мин.
– Ты – Ма Мин? Из Обители бессмертных?
– Он самый, он самый…
Тут я наконец вспомнил, кто это, и вспомнил, как украшал его жилище лозунгом с изречением председателя Мао. С кончика носа Ма Мина свисала сопля, которая никак не хотела упасть, все складки на лице были удобрены жирной грязью, однако он совсем не постарел, щеки цвели румянцем, голос звучал бодро, одет он был в прежнюю засаленную ватную куртку и стоял передо мной, спрятав руки в рукавах. Единственная перемена состояла в том, что на груди его появился университетский значок – неизвестно, где он его подобрал.
– Ты так и живешь… в Обители? – спросил я.
– По счастью, удалось переселиться. – Он улыбнулся и махнул в сторону бомбоубежища вымазанным в грязи лотосом. – Пещера небожителя, сотворенная самой природой. Зимой тепло, летом прохладно. Лучшего и желать нельзя!
– Как ты живешь в такой сырости? – удивился я.
– Ты не понимаешь. Человек произошел от обезьяны, а обезьяна – от рыбы. Рыба круглый год плавает в воде, так почему же человек должен бояться сырости?
– И ты не болеешь?
– Стыдно признать, много изысканных яств успел отведать я на своем веку, а вот со вкусом лекарств и снадобий по сей день не знаком. – Пока он говорил, к нам подбежала деревенская женщина и сказала, что у нее на огороде пропала мускусная тыква – не Ма Мин ли ее сорвал? Он метнул в ее сторону гневный взгляд:
– А почто не спросишь, не убил ли кого Ма Мин?
Пока женщина соображала, он шагнул к ней и процедил сквозь зубы:
– А почто не спросишь, не Ма Мин ли погубил председателя Мао? – После чего плюнул на землю и пошагал прочь, забыв, что у него гости.
Стайка пащенят в сторонке покатывалась со смеху, Ма Мин молча покосился на них, и дети бросились врассыпную.
Так он и ушел, пылая негодованием. В последний раз я видел его, когда уезжал из Мацяо. Ма Мин по своему обыкновению «восходил к вершинам»: опираясь на посох, стоял в одиночестве на склоне горы, любуясь полями, подернутыми туманом, и залитой розовым утренним светом долиной. Он выглядел завороженным. А еще он пел – странные звуки больше напоминали стоны, исторгнутые из Ма Миновых кишок, но мелодия была знакомая каждому телезрителю:
Я не посмел прерывать его возвышенные занятия своим приветствием.