А потом она вышла замуж. Ее родители были людьми патриархального склада: после шести классов Фанъин отправилась зарабатывать семье трудоединицы, а замуж вышла, как только ей подыскали жениха, который мог хоть изредка накормить ее вареным рисом. В день проводов она стояла среди толпы щебечущих девушек, наряженная в новую розовую куртку и модные белые кроссовки. И почему-то ни разу на меня не посмотрела. Она слышала мой голос и знала, что я пришел ее проводить, но говорила со всеми собравшимися, со всеми обменивалась взглядами и только на меня так ни разу и не посмотрела. Между нами ничего не было, никаких секретов. Мы ни разу не оставались наедине, кроме тех дней, когда вместе копали бомбоубежище. Если и было что-то особенное, то лишь воспоминания о ее руке, которым я предавался после, а еще ее присутствие рядом в минуты, когда я был наиболее жалок. Ни одна женщина на свете, кроме Фанъин, не видела, как я в одних трусах стою на карачках, забившись в темный угол, и пытаюсь по-собачьи отдышаться, то валясь на живот, то снова поднимаясь на четвереньки, с ног до головы в поту и грязи, с лицом, измазанным пылью и сажей. Она видела мои глаза умирающей рыбы, слышала мой агонизирующий хрип, вдыхала самую невыносимую вонь, что когда-либо источало мое тело. Вот и все.
И конечно, она слышала мой бессильный плач. Понукаемые яростной бранью Бэньи, мы старались выкопать бомбоубежище до того, как империалисты, ревизионисты и реакционеры примутся бросать на деревню бомбы. За свои смены я сломал по меньшей мере пять мотыг. Однажды, промахнувшись, я ударил мотыгой по ноге и расплакался от боли.
Она тоже заплакала. Засуетилась, бросилась перевязывать рану, и на мою ступню упала прохладная капля. Я догадался, что это не пот, а слезы.
Наши мотыги терзали самый твердый краснозуб. Она не виновата, что не могла мне помочь. Не виновата, что видела мое унижение. И не виновата, что не могла вернуть мне секрет (если считать случившееся между нами секретом) и уносила его с собой в далекие края.
Крайние точки в жизни человека можно пересчитать по пальцам, а посему воспоминания о нашем секрете обрели большой вес, наполнились значением. Наверное, воспоминания и вызывали в Фанъин страх должника перед кредитором, который не давал ей поднять на меня глаза в день своих котловин.
– Дождь собирается, зонт не забудьте, – сказал кто-то из деревенских.
Она кивнула:
– М-м…
И я услышал, как ее «м-м» расправило крылья, как полетело мимо толпы деревенских, мимо жующих конфеты пащенят и взволнованно коснулось моих ушей – конечно, оно было не ответом на замечание о зонте, а прощанием и пожеланием счастья.
Я не дождался окончания проводов, не стал смотреть, как родственники взваливают на спину ее приданое, как берут с собой новый котел и в окружении галдящих пащенят трогаются в дальний путь. Я ушел на задний склон, сел на землю и прислушался к шепоту ветра в листве, окинул взглядом пожухшие травы, которые ждали меня, наблюдали за мной. Вдруг вдалеке зазвучала сона[144], да так протяжно, что травы перед глазами вдруг дрогнули, закачались и скрылись за пеленой слез. Конечно, у меня были причины плакать. Я плакал, потому что дома все обо мне забыли (я не получал писем даже на день рождения), потому что друг отвернулся от меня, когда его помощь была так нужна (уехав развлекаться в город, он потерял важное письмо, которое могло устроить меня на работу). Конечно, я плакал и о невесте – о невесте, которую ничто со мной не связывало и не могло связывать, о невесте, приговоренной мелодией соны к тому, чтобы исчезнуть, о розовой куртке, таявшей вдали, навсегда унося с собой все ее «м-м».
Я встретил ее много лет спустя, она похудела, лицо сделалось серым и увядшим, как у женщины средних лет. Если бы нас не представили друг другу, едва ли бы я разглядел в ней знакомые черты. На какой-то миг Фанъин замерла, в глазах мелькнула растерянность, и она поспешно отвела взгляд. У нее были свои заботы. Начальник из волостной управы, который приехал со мной в деревню, занимался гражданским спором, затеянным ее семьей, занимался похоронами ее матери и брата, распекал Фанъин за то, что она явилась в родную деревню подымать прах и жаловаться на обиду (см. главу «Подъять прах»). «Что тебе непонятно? Еще и покойника на ноги поставила! Кого напугать-то хочешь? Думаешь, народное правительство так легко напугать? На твоей стороне правда или нет, скандал затевать – последнее дело!» Начальник отчитывал Фанъин, ее братья виновато кивали. А она вдруг грохнулась на колени, и не успел начальник ничего сообразить, как Фанъин уже стучала лбом по земле, отбивая поклоны.
Две женщины бросились поднимать ее на ноги, долго пытались ее урезонить, но она с залитым слезами лицом вырывалась и повторяла, что жалуется на обиду.