Он тоже был «национальным предателем». Потом я узнал, что если кто-то из местных прослыл «национальным предателем», его детям тоже никак не избавиться от позорного клейма. И сам Яньцзао верил, что он предатель. Поражаясь тому, как много навоза он таскает из коровника, с каким рвением берется за любую работу, одно время мы думали выдвинуть его в отличники производства. Но когда поделились с ним своей идеей, он обомлел и замахал руками:
– Тверезые, какой из меня отличник? Я национальный предатель!
Мы даже вздрогнули от испуга.
Мацяосцы считали спущенное сверху указание «разделять врагов и их детей» совершенно излишним. Должно быть, следуя тем же принципам, деревенские женщины завистливо шептались, когда жена Бэньи покупала мясо в снабженческом кооперативе: «Она же партсекретарь, разве ее кто обвесит!» И когда пащенок Бэньи плохо вел себя в школе, учитель делал ему внушение: «Ты ведь партсекретарь, а болтаешь на уроке, да еще мочишься прямо в классе!»
После Яньцзао стал «мыкуном» – так в Мацяо называют немых. Он отнюдь не родился немым, просто всегда был не особенно разговорчивым. Из-за того, что сам он считался национальным предателем, а дома у него жила старая отравница, невеста Яньцзао так и не сыскалась, хотя лоб ему давно прорезали морщины. Говорили, однажды старшая сестра тайком сосватала ему какую-то слепую девушку из соседней деревни, но когда новобрачным пришла пора разделить ложе, Яньцзао почернел лицом и наотрез отказался заходить в дом – всю ночь таскал по деревне ил на коромысле. И на второй вечер, и на третий случилось то же самое… Бедная слепая три ночи просидела в пустой комнате, глотая слезы. В конце концов сестре Яньцзао пришлось отвести невесту в родную деревню и заплатить ее родителям сто цзиней зерна отступных. Сестра укоряла Яньцзао, называла его жестоким, а он говорил, что не хочет обрекать девушку на жизнь с предателем.
Потом его сестра вышла замуж и уехала в далекий Пинцзян; навещая братьев в Мацяо, она видела, что у Яньцзао нет ни одной целой рубахи, а в котле плещется холодное варево, как будто он вообще никогда не разводит огня. Ту пару десятков цзиней кукурузы, которые Яньцзао выдавали в бригаде, он берег для младшего брата Яньу (см. статью «Вычура»), чтобы в школе ему не приходилось глотать один пустой рис. Глядя на все это, сестра украдкой роняла слезы. Яньцзао жил так бедно, что у него даже не было лишнего одеяла, и когда сестра гостила в родительском доме, им приходилось спать в одной постели. Как-то ночью шел дождь, сестра проснулась и увидела, что Яньцзао сидит, сгорбившись, в ногах кровати и тихо, по-кошачьи, плачет. Сестра спросила, что с ним такое. Вместо ответа Яньцзао ушел на кухню и сел сучить соломенную веревку.
Сестра тоже запакала, вышла на кухню, дрожащей рукой поймала брата за руку и сказала: если тебе невмоготу, забудь, что мы брат с сестрой, представь, что я тебе чужая… Хоть с женщиной побудешь.
Сестрины волосы рассыпались по плечам, она расстегнула кофту, и перепуганному взгляду Яньцзао открылись ее белые груди.
– Иди сюда, я тебя ни словом не упрекну.
Он резко выдернул руку и отпрянул назад.
– Я тебя ни словом не упрекну, – рука сестры потянулась к его поясу. – Все равно мы уже не люди.
Он выскочил за дверь, словно спасаясь от чумы, и звук его шагов утонул в свисте ветра и шуме дождя.
Яньцзао всю ночь прорыдал на могиле родителей. Наутро вернулся домой, сестры там уже не было, она сварила ему миску батата, отстирала старые рубахи, поставила на них заплаты и сложила стопкой на кровати.
Больше она в Мацяо не появлялась.
С того времени Яньцзао стал еще молчаливей, как будто ему язык отрезали. Велят ему что-то сделать – он молча идет и делает. Не велят – сидит на корточках в стороне, ждет указаний, а не дождавшись, молча возвращается домой. Так со временем он превратился в настоящего немого. Однажды Яньцзао вместе с остальными членами коммуны отрядили на строительство новой дороги, там он потерял свои грабли, стал бегать по площадке, весь красный от волнения, и искать пропажу. Дружинники, охранявшие стройку, настороженно спросили, чего он носится как угорелый. Яньцзао только скулил в ответ.
Дружинники подумали, что Яньцзао пытается их перехитрить, и решили во что бы то ни стало выяснить, что он замышляет, вскинули винтовки и нацелили ему прямо в грудь:
– Говори! Говори правду: чего удумал?
Яньцзао весь взмок и залился краской до самой шеи, мускулы его задубевшего лица съехали на одну сторону и дергались, как на пружине, глаза при каждом подергивании раскрывались все шире и шире, а рот – этот рот, от которого все так ждали ответа, – зиял пустотой и не мог выговорить ни слова.
– Да скажи ты! – деревенские не на шутку забеспокоились.
Шумно дыша, Яньцзао снова напряг все свои силы, черты его лица мучительно боролись друг с другом, наступали друг на друга, и в конце концов ему удалось проговорить:
– Ааа… Граби…
– Кого ограбили?
Глаза Яньцзао застыли, и больше он не смог выдавить из себя ни звука.
– Ты что, говорить разучился? – еще пуще разозлились дружинники.