Наверное, нотации и деньги Яньу следует считать проявлением доброты, пусть они и были запоздалой реакцией постороннего, но все равно доброта – есть доброта. Правда, доброта Яньу была следствием того, что он очень редко появлялся дома, редко испытывал на себе тяжелый характер старухи. И, наверное, шлепки Яньцзао следует считать проявлением его жестокости, пусть даже они сыпались на человека, который пытался себе навредить и уже не понимал уговоров, все равно жестокость – есть жестокость. Жестокость Яньцзао рождалась из отчаяния, наступившего, когда он перепробовал все возможные средства, рождалась из потерпевшей поражение любви. Любовь и ненависть поменялись местами, как при проявке негатива меняются местами черный и белый цвета. Старая мацяоская отравница превращала доброту своих ближних в жестокость, а жестокость – в доброту.
В мацяоском наречии есть необычное слово «мучелец», соединяющее в себе сразу два сильных чувства: любовь и ненависть. «Мучельцами» становятся, когда другого человека уже невозможно любить, и движущаяся по инерции любовь перестает быть чувством, превращаясь в совокупность рациональных волевых усилий. Когда любовь истрачена, сожжена дотла, выжата до последней капли, разбазарена и растоптана, на ее месте лежат лишь мертвые останки, полные горечи и ежедневной пытки. Это и есть «мучение». Любящему уготована награда: расплатившись любовью, взамен он получит хотя бы трогательные воспоминания. Но мучельцам не полагается награды, у них не остается вообще ничего, они доходят до последнего предела, они проигрываются дотла, шаг за шагом растрачивая последние намеки на любовь, последние напоминания о любви. И в конце концов общественное мнение отбирает у мучельца даже право на чистую совесть.
Яньцзао был мучельцем.
Наконец его бабка умерла. Яньу приехал на похороны и рыдал горше всех, он упал на колени у гроба и ни в какую не хотел подниматься. По сиянию его чистых слез каждый мог увидеть, как искренне он скорбит. А Яньцзао стоял рядом, будто истукан: взгляд пустой, лицо каменное, велят ему сесть – он садится, велят встать – он встает. Наверное, в хлопотах последних дней, пока он обмывал покойницу, переодевал ее в погребальную одежду, покупал гроб, у него попросту не осталось времени плакать, да и слез уже не осталось.
Из-за классовой принадлежности семьи Яньцзао проводить старую отравницу почти никто не явился, труппу с поминальными песнями и монахов с молениями тоже решили не приглашать. Похороны вышли сиротливые. Было несколько человек из родной деревни покойной и все свое возмущение они, разумеется, обрушили на Яньцзао, дескать, вот Яньу почтительный внук, все глаза себе выплакал от горя, не поленился на колени встать, а как Яньцзао себя ведет – это ни в какие ворота не лезет, да он и при жизни с бабушкой дурно обходился, бранились чуть не каждый день, а теперь ему хоть бы что, даже глаза не покраснели. Над собакой издохшей и то сильнее плачут. Каков подлец, да чтоб его громом разразило.
Слушал их пересуды Яньцзао по-прежнему молча.
В горах водится много змей. Летними вечерами они выползают из травы понежиться на прохладных тропинках, извиваются пестрыми узорами, обжигают путников изумрудными взглядами, а их трепещущие жала вспыхивают, словно распустившиеся цветы. На самом деле в это время они не очень опасны. Как-то раз я возвращался домой поздно вечером, едва не падая от усталости, и вдруг наступил босой ногой на что-то мягкое, прохладное и внезапно зашевелившееся – не успев ничего сообразить, я в ужасе понесся оттуда огромными скачками, подкидывая ноги едва ли не выше головы. Я одним духом пробежал несколько чжанов, и только тогда в голове вспыхнуло слово: змея!
Набравшись храбрости, я осмотрел свои ноги, но укусов на них не было. Огляделся – и змея за мной не гналась.
Деревенские говорят, что в горах водятся «шахматки» – свернувшись, они напоминают узором шахматную доску. Встречаются и «веерëнки» (то есть кобры), которые набрасываются на жертву быстрее вихря, а заслышав их рычание, даже дикие кабаны каменеют от ужаса.
Еще в горах верят, что змеи падки до женщин. Поэтому ловцы змей мастерят специальных кукол: рисуют на деревянной дощечке женское лицо и красят его румянами, а лучше всего попросить жену плюнуть на дощечку, чтобы на кукле остался запах ее слюны. Ловцы кладут деревянную куклу у тропы или относят подальше в горы, а на другое утро находят на ней змею, лежащую без малейшего движения, словно ее опоили. Тогда ловцу остается только бросить змею в корзину. Еще говорят, если идешь ночью по горной тропе, надо взять с собой бамбуковую палку или бамбуковое лыко. Считается, что бамбук и змеи – любовники, и если у человека в руках бамбук, змея не решится на него напасть.