Чжаоцин имел в виду, что вес – атрибут мужчины, и женщина, получившая большой вес, уже не может считаться женщиной в полном смысле этого слова, а значит, парням не следует с ней низовничать. Из слов Чжаоцина следовало, что вес – своего рода проклятие, стирающее половые различия, и слишком большой вес может даже угрожать продолжению рода.
Не могу сказать, справедливы ли были доводы Чжаоцина. Но Вань Шаньхун действительно так и не вышла замуж, когда мы уезжали из Мацяо, она по-прежнему оставалась свободна и не обременена семьей. После мне рассказали, что спустя год или около того ее отец вернулся из школы кадров, восстановился в должности и перевез ее в город, а потом устроил работать на какой-то большой завод в Ганьсу. Что с ней было дальше, неизвестно.
В одной из многочисленных складок хребта Тяньцзылин приютилась крошечная деревушка под названием Чацзы-гун. Путь туда лежит через небольшой ручей. Ручей холодный, но не глубокий, из воды тут и там торчат камни, по которым можно в несколько прыжков перебраться на другой берег. Камни поросли мхом и водорослями, больше ничего примечательного в них нет.
Я много раз ходил через тот ручей, чтобы украсить деревню Чацзы-гун очередным изречением председателя Мао или отнести туда рисовую рассаду. Однажды мой попутчик спросил, не заметил ли я чего необычного во время переправы. Я ничего не заметил. Он спросил: а помнишь большой длинный камень на середине ручья? Я покачал головой, но стараниями попутчика наконец что-то припомнил. Да, посреди русла, прямо напротив зарослей ивняка, лежал большой валун продолговатой формы – я еще присел на нем, чтобы умыться. Кажется, так оно и было.
Мой попутчик рассмеялся и сказал, что никакой это не камень. Недавно вода в ручье поднялась, и здешние пастушата видели, как он вдруг заворочался, подняв со дна целое облако мути, потянулся и отплыл вниз по течению. Так что не камень это, а шакалья рыба.
Шакальей рыбой или шакалюгой в Мацяо называют змееголова. Мацяосцы говорят, что шакалюга – хищная рыба со свирепым нравом, но некоторые шакалюги, наоборот, кротки и безобидны – топчись по нему хоть целый месяц, он даже не шелохнется.
С тех пор, встречая на пути большую глыбу или корягу, я всегда смотрю на нее с опаской. Вдруг она вздрогнет, оживет и поползет прочь. А поросший мхом камень разлепит веки и скользнет по мне черным равнодушным глазом.
По милости Чжихуана наш партсекретарь носил еще одно прозвище – «Слюняй». Как-то раз во время общего обеда на рабочей площадке Бэньи, выкатив глаза, шерудил палочками в большой чашке с мясом, звонко отбивая атаки остальных едоков. Чжихуан заметил это и удивленно сказал:
– Гляди, да у тебя слюни вожжами свесились!
– Слюни? – переспросил Бэньи и вытер рот, сообразив, что все на него уставились. От слюны он избавился, но засевший в щетине рис и жирные пятна на щеках остались невредимы.
Чжихуан рассмеялся, ткнул в него пальцем:
– Опять свесились!
Все расхохотались.
Бэньи что-то проворчал и предпринял еще одну безуспешную попытку утереться рукавом, вид у него при этом был довольно жалкий. А когда он снова взялся за палочки, оказалось, что мясо в чашке уже закончилось. Бэньи не удержался и обвел рты едоков пытливым взглядом, словно хотел выяснить, куда подевалась целая груда жирной свинины, которую выставили сегодня на стол, по чьим проклятым животам она разошлась.
Чжихуану он этого не спустил:
– Сели есть, так ешь! Развыступался! Я нынче по твоей милости на диетическом питании – в кишках до того сухо, что хоть костер разводи!
Наш партсекретарь спокойно относился к насмешкам и отстаивал свой авторитет, только если дело касалось службы. Услышав какую-нибудь шуточку в свой адрес, Бэньи просто притворялся глухим – он и правда был туговат на ухо. Но в тот день он отлично расслышал слова Чжихуана, и ему было особенно важно сохранить лицо, потому что на площадке собрались работники из соседних деревень, а еще начальник Хэ и начальник Яо из коммуны. И Чжихуан повел себя как настоящий дорогуша, когда при всей компании стал смеяться над его слюнями. Все-таки Бэньи – не кто-нибудь, а партсекретарь, начальник бригады.