Теперь они были довольны, все вышло по справедливости: правитель небесный отрядил господина Хуна в Мацяо таскать плуг, и господин Хун таскал, пока не надорвался и не издох, искупив перед мацяосцами свою вину. Тем летом начальство отправило весь тягловый скот из нашей продбригады на распашку чайных полей, в деревне осталось всего две коровы, которым приходилось работать без сна и отдыха. Хрипло отдуваясь, господин Хун распахал последний участок, рухнул в горячую грязь прямо на поле и больше уже не поднимался. Потрогали нос – не дышит. На скотобойне оказалось, что легкие господина Хуна сплошь залиты кровью, все альвеолы полопались. Мясник вынул их, как подгнившую дынную мякоть, и бросил в деревянную кадку.
Расскажу заодно и об одном мацяосцом быке.
Его звали Сань-мао[103], нрав у него был такой горячий, что во всей Мацяо сладить с ним мог один Чжихуан. Говорили, что Сань-мао родился не от коровы, а выпрыгнул из горной породы, как Сунь Укун[104], и что никакой он не бык, а самый настоящий камень. И Чжихуан легко с ним управляется, потому что целыми днями имеет дело с камнями. Такое объяснение ни у кого не вызывало сомнений.
В пользу этой версии говорило и то, как Чжихуан окликал Сань-мао. Обычно деревенские пошикивают на скотину, когда загоняют ее домой. А Чжихуан кричал быку: «Ка-а-ач, кач, кач!» Каменоломы постоянно что-нибудь «качают», например, «качать Сына неба» значит колотить железным молотом. А какой камень не боится железного молота? Если Сань-мао сцеплялся рогами с другим быком, можно было вылить на него хоть бочку ледяной воды, ничего не помогало. Но стоило Чжихуану крикнуть: «Ка-а-ач!», Сань-мао испуганно отступал и становился как шелковый.
Я помню, что Чжихуан и правда отлично умел управляться со скотом, его кнут никогда не касался шкуры быка, и даже после целого дня, проведенного за распашкой, он возвращался домой чистым, без пятнышка грязи, словно вместо работы ходил проведать родных в соседней деревне. Там, где побывал плуг Чжихуана, борозды ложились ровно, будто страницы в книге, земля блестела, комочек к комочку, мягкая и парная – казалось, она сама подается навстречу Чжихуану, а он идет с плугом, словно небожитель среди облаков, и это не пашня стелется за его спиной, а картина, которой нельзя даже касаться, а тем более – ступать по ней ногами. При внимательном взгляде становилось заметно, что в рисунке, который он чертил на земле, почти нет неудачных штрихов, и даже если поле имело такую неудобную форму, что другие деревенские ломали голову, откуда и куда вести плуг, Чжихуан спокойно делал свое дело, не перепрыгивая через межи и не возвращаясь на распаханные участки. Он был подобен мастеру живописи, который создает картину одним движением кисти, не оставляя на бумаге лишних штрихов. Однажды Чжихуан довел до конца последнюю борозду, но на краю поля оставался небольшой клин, который было не взять плугом (по крайней мере, так мне казалось). Чжихуан щелкнул кнутом, гаркнул на быка, чуть наклонил плуг, и через минуту клин был аккуратно распахан.
Я не верил своим глазам.
Я готов поклясться, что его плуг даже не коснулся земли. Остается думать, что Чжихуан подчинил себе какую-то сверхъестественную силу, которая проникала в плуг через его ладони, вырывалась из блестящего лемеха и вонзалась глубоко в землю, бойко ее взрывая. В особых случаях он мог посылать эту силу туда, куда плугу было не достать, и любой самый неровный клочок земли подчинялся его воле.
Помню, он не особенно доверял шкодливым деревенским пастушатам и всегда сам отводил быка на выпас. Они уходили далеко в горы, Чжихуан оставлял быка на поляне с чистой водой и сочной травой, а потом уже отправлялся на работу. Поэтому домой он возвращался позже всех – одинокая черная точка под пылающим бордовым небосводом, которая то движется по горной тропе, то замирает на месте, и смутный звон пастушьего колокольчика летит к деревне, словно просеянный сквозь толщу багряных облаков. К тому времени на небе просыпались первые редкие звезды.
Без перезвона этих колокольчиков невозможно представить Мацяо, невозможно представить деревенский вечер. Вечер без хриплого звона пастушьих колокольчиков – все равно, что река без шума воды или весна без цветов – ослепительная в своей красоте пустыня.
Рядом с ним всегда шагал Сань-мао.