Но порой Чжихуан уходил на каменоломню, а в конце осени и вовсе пропадал там целыми днями. А без него никто не решался запрягать Сань-мао. Я был не особенно суеверен и однажды решил «покачать» его, как Чжихуан. День выдался дождливый, молния стегала низкие хмурые тучи, две голые железные проволоки, которые были в деревне вместо радиопроводов, раскачивались на ветру, а гроза то и дело высекала из них яркие искры. Проволоки висели как раз над тем участком, который мне предстояло распахать, я должен был все время проходить под ними туда и обратно, и от одного их вида меня мороз продирал по коже. По мере приближения к проводам ноги у меня слабели, а дыхание сбивалось – втянув голову в плечи, я опасливо косился наверх, где, рассыпая целые снопы искр, качались роковые проволоки, и ждал страшного удара, который рано или поздно должен был обрушиться мне на голову.
Все остальные деревенские продолжали работать под дождем, копали канавы на своих полях, и мне было неудобно бросать распашку и пережидать непогоду под крышей – не хотелось показывать, будто я так сильно боюсь смерти.
И Сань-мао не упустил случая надо мной покуражиться. Чем дальше мы были от проводов, тем быстрее он шел, так что я едва поспевал за плугом. Но стоило нам приблизиться к проводам, и шаг Сань-мао замедлялся, он то останавливался, чтобы пустить струю или навалить кучу, то тянулся пощипать траву у края поля, явно наслаждаясь моей трусостью. В конце концов он просто встал на месте как вкопанный, и сколько я ни кричал: «Ка-а-ач, кач, кач!», сколько ни стегал его, сколько ни толкал под зад, все было напрасно, он не сдвинулся ни на цунь, и копыта его упирались в землю так крепко, словно пустили там корни.
Он стоял ровно под проводами. Искры летели в разные стороны, провода трещали на всю округу, словно новогодние петарды. Ивовый хлыст у меня в руках совсем растрепался и становился короче при каждом ударе. Вдруг мой бык неожиданно заревел и дернулся с места, лемех серебристой рыбкой выскочил из земли, и Сань-мао во всю прыть понесся к краю поля. Где-то испуганно кричали, меня потащило за плугом, и я едва не упал пузом в грязь. Рукоятка плуга выскочила из рук, лемех полетел вперед и вонзился в заднюю ногу Сань-мао – удар был такой, как если бы ему в ногу засадили тесак. Наверное, он еще не успел почувствовать боли, потому что одним махом заскочил на межу, которая возвышалась над полем метра на полтора, потоптался на ней, ловя равновесие и разбрасывая копытами комья глины, кое-как удержался на ногах, а лемех застрял в расщелине между камнями и яростно там скрежетал.
Вдалеке кто-то кричал, но я не слышал слов. Только много после я понял, что мне говорили скорее вытащить лемех.
Было уже поздно. Лемех, застрявший в расщелине, со звоном переломился, плуг скособочился. И веревка, продетая через кольцо в носу Сань-мао, порвалась. Почуяв свободу, бык заревел и с неудержимой силой понесся на хребет, его бег порой сбивался, переходил в беспорядочные прыжки, в кручение на одном месте, полное небывалого веселья.
В тот день он разорвал себе ноздри и едва не лишился задней ноги. Сломал плуг, повалил столб линии передач, сбил ограду, истоптал большую бамбуковую корзину, снес рогами почти готовый навес для навоза – и если бы двое деревенских, строивших тот навес, вовремя не унесли ноги, это могло бы стоить им жизни.
Больше я Сань-мао не запрягал. И когда в бригаде решили его продать, я активно выступал за.
Чжихуан отказывался продавать быка. Доводы его снова звучали довольно странно: он твердил, что сам водил быка на пастбище, сам поил из ручья, сам ходил за ветеринаром и готовил снадобья, когда Сань-мао нездоровилось, потому и решать, продавать быка или оставить, может только он. Начальство отвечало: если ты быка запрягаешь, это еще не значит, что он твой. Надо разделять личное и общественное. Быка продбригада покупала на свои деньги. Чжихуан отвечал: так и помещики земли покупали на свои деньги, а как пошла реформа, земли их поделили. Кто поле возделывает, тот его и хозяин, так ведь нам говорили?
С этим было трудно поспорить.
– И у людей бывают промашки. Вон, Гуань Юй из-за недосмотра целый Цзинчжоу потерял – и что, Чжугэ Лян побежал продавать его или закалывать[105]? – собрание закончилось, люди давно разошлись, и Чжихуан возвращался домой, бормоча себе под нос новые доводы.
Сань-мао не стали продавать, но кто бы мог подумать, что в конце концов он погибнет от руки Чжихуана. Чжихуан поручился за быка головой, пообещал, что если Сань-мао еще хоть кому-нибудь навредит, он заколет его собственными руками. Чжихуан всегда держал свое слово. И вот однажды весной, когда природа оживает, когда краски и звуки струятся под мягким солнечным светом, наполняя воздух смутным беспокойством, Чжихуан вел Сань-мао на поле, как вдруг бык задрожал всем телом, глаза его остекленели, и с плугом за спиной он помчался вперед, широким веером поднимая с поля грязную воду.