В конце 1970-х замечательный музыковед, исследователь фольклора и руководитель ансамбля народной музыки Дмитрий Покровский сделал попытку силами своего ансамбля распеть древнерусский текст «Слова» и пригласил меня консультантом. Наша работа окончилась, едва успев начаться: в первый же день Покровский пришел к выводу, что собственно фольклорные средства тут бессильны[41]. У фольклориста не было сомнений относительно подлинности «Слова» или стиховой его природы. Однако оказалось, что спеть этот текст в фольклорной традиции невозможно: слишком ярко выраженно авторское начало, чрезмерно густа для песенного произведения концентрация звуковых (рифменных и аллитерационных) повторов, а постоянно меняющийся ритм не оставляет возможности для песенного распева.
Это авторский текст, написанный одним человеком не для пения, а для речитативного исполнения. принадлежит к традиции, исключающей (а, значит, и исключавшей в прошлом) его бытование в фольклорной среде.
Ни одно произведение древнерусской литературы так не искушает читателя стать исследователем, как «Слово о полку Игореве». Причина – бесконечная полисемия «Слова», основанная на поэтике непрекращающихся переосмыслений словесного материала. Переосмысляются Автором, превращаясь в яркие метафоры, феодальные клише[42]. Переплавляются в пламени поэтики «Слова» элементы фольклорные и книжные – славы, плачи, обрядовая лирика, мотивы славянских и тюркских мифов, стихи церковных песнопений, припевки Бояна, строки летописных преданий и воинских повестей. Постоянная борьба поэта с энтропией ведет к концентрации смысла, к череде метаморфоз ритма, к каскаду рифм и аллитераций.
То, чего не найти в подражающей «Слову» прозаической «Задонщине», почему-то неизменно обнаруживается в первоисточнике.
Пятитомная «Энциклопедия ”Слова о полку Игореве”», в подготовке которой под руководством Д. С. Лихачева участвовали лучшие академические силы, подвела предварительные итоги изучения «Слова» за истекшие два века. И тем обнажила кризис в исследовании памятника. Может быть, нагляднее всего это видно по статьям о поэтике «Слова». Их автор, петербургский профессор В. В. Колесов убежден, что стихов в «Слове» нет (за исключением «попевок Бояна»). Впрочем, к «поэтическим частям» Колесов относит «Плач Ярославны, Побег Игоря Святославича из плена, разговор Кончака с Гзой и некоторые другие». Но «поэтический» не есть синоним определения «стихотворный», и совершенно не ясно, какую именно часть текста занимают эти «некоторые другие» фрагменты. Колесов полагает, что основной корпус текста, сложенный «речитативным cтроем собственно ораторского “слова”, вряд ли можно определить как стихи»[43]. В десятке своих статей в ЭСПИ ученый пытается это доказать. Однако уже сам список статей говорит об обратном. Действительно, если быть уверенным, что перед тобой проза, какой смысл браться за написания сугубо стиховедческих обзоров «Аллитерация в “Слове”», «Анаграммы...», «Анафоры...», «Ассонанс...», «Звукопись...» и т. д. по алфавиту вплоть до «Рифма в “Слове”», «Стих “Слова”» и «Эпифора “Слова”»[44]? Статья «Рифма в “Слове”» занимает неполную страницу, автор ограничивается лишь парой примеров глагольной рифмовки да несколькими существительными: песни – времени; ожерелие – веселие; хвалу – волю – землю.
Но, как ни парадоксально, собранные вместе статьи Колесова демонстрирует нам систему не ораторской, а собственно стиховой речи. Чего их автор не замечает, хотя и цитирует мнение В. Ф. Ржиги: «”Слово” полно звуков как никакое другое произведение мировой литературы»[45].
Дело даже не в методологической ошибке (мол, если это стихи, то покажите, что они «регулярные»). Поэтическая глухота – явление обычное. Проблема в том, что современное стиховедение привычно не замечает принципиальной разницы между прозаическим и стихотворным способом мировыражения. А разница меж тем огромна: лирический поэт существует в категориях не логического, а фонетического мышления, у которого своя логика и свои законы построения текста (К. И. Чуковский, по устным воспоминаниям В. Д. Берестова, называл это «звуковым мышлением»). Собственно поэтический «звук» (цеховой термин А. А. Ахматовой, о котором мне рассказывал тот же Берестов), а не формальное «равенство строчек» и становится межевой чертой, по одну сторону от которой проза (даже если она написана четырехстопным ямбом с регулярной точной рифмой), а по другую – стихи. Вывод «есть звук» или противоположный – «нет звука» для Ахматовой был окончательным критерием определения поэтической подлинности.
