Слово о полку Игореве полностью

В 1877 г. А. А. Потебня восстанавливал в «Слове» редуцированные звуки ъ и ь[52]. В конце ΧΙΙ в. они уже не произносились, но при распеве могли звучать. Его поддержал и академик Ф. Е. Корш, известный, в частности тем, что знал несколько десятков современных и мертвых языков (В. О. Ключевский называл его «секретарем при Вавилонском столпотворении»). Корш был первым, кто поставил проблему реконструкции поэтических текстов (в том числе и пушкинских) и предложил свою версию древнерусского текста «Слова». По версии Корша «Слова» – древняя былина[53]. К тому же выводу в конце 1930-х пришел А. И. Никифоров. Его неопубликованная четырехтомная докторская диссертация (две тысячи страниц машинописи) хранится в рукописном отделе ИРЛИ[54].

В 1806 г. А. Х. Востоков предположил, что стих «Слова» – подобие библейского стиха. При этом он полагал, что это эпическое произведение, которое «с начала и до конца, как кажется, голая проза»[55]. С ним не соглашался Н. М. Карамзин, писавший в «Истории государства Российского» (1818 г.): «Сие произведение древности ознаменовано силою выражения, красотами языка живописного и смелыми уподоблениями, свойственными стихотворству юных народов». Однако Вл. Бирчак (1910 г.) находил параллели к «Слову» в традиции византийских церковных песнопений[56].

Украинский филолог М. А. Максимович (1833 г.) видел в «Слове» «начало той южнорусской эпопеи, которая потом звучала и звучит еще в думах бандуристов». Хотя и оговаривал, что «Слово» сложено не для пения, а для чтения, «как Песнь о Калашникове Лермонтова»[57].

Почти через век, в 1922 г., другой украинский исследователь, Ф. М. Колесса, аргументировал связь «Слова» с украинскими народными думами, фольклорными плачами и заговорами. Он высказал мысли о том, что древний текст написан «неравносложными стихами», построенными так же, как произносимые речитативом стихи дум[58]. (Добавим, что в русской фольклорной традиции стиху украинских дум XVI–XVII вв. близок «раешник» – раешный стих скоморохов.)

Во второй половине XIX в. о природе «Слова» спорили два однофамильца – Всеволод Федорович и Орест Федорович Миллеры[59]. Оба были филологами и фольклористами. Первый доказывал книжное происхождение текста, отрицая его связь с народным или дружинным эпосом и демонстрируя влияние на «Слово» византийских и болгарских прозаических сочинений (Бояна он считал болгарским поэтом). Второй смотрел на памятник как на некое переходное явление от фольклора к личностному художественному творчеству и сделал пронзительное для своего времени наблюдение. По мнению О. Ф. Миллера, «Слово» как повесть – произведение эприческое, а как выражение души самого поэта – лирическое. Кроме того, он подметил, что в отличие от былин в «Слове» нет и тени чего-либо богатырского и даже эпический элемент почти не выражен.

В. Ф. Миллер пережил О. Ф. Миллера почти на четверть века и одну из последних своих работ (1912 г.) посвятил «Слову» и Бояну. В ней он не упомянул ни о болгарском происхождении Бояна, ни о подражании «Слова» болгарским и византийским церковным сочинениям. Видимо, аргументы оппонента-однофамильца в какой-то мере сделали свое дело, и В. Ф. Миллер, как пишет Т. В. Руди, «уделил значительное внимание связи памятника с национальной традицией “эпических песен”»[60].

В 1937 г. Н. К. Гудзий отмечал, что все попытки найти в «Слове» стихи провалились. И полагал, что по ритмической своей организации текст напоминает скандинавские саги, представляя собой «чередование прозаических и стихотворных, в основе своей песенных фраз»[61].

От этого до признания всего текста прозаическим был уже только шаг.

В 1950 г. И. П. Еремин предпринял весьма обстоятельную попытку доказать, что «Слово» написано в жанре ораторской прозы и его должно отнести к типу политического торжественного красноречия. Его поддержал Л. А. Дмитриев. С критикой гипотезы Еремина выступил А. А. Назаревский, показавший, что «Слово» – произведение многожанровое и сводить его к ораторской прозе просто некорректно[62]. Компромиссную позицию занял А. Н. Робинсон (1976): он считал, что перед нами первоначально устное, «но вскоре в незначительной мере литературно обработанное лироэпическое произведение»[63].

Д. С. Лихачев по этому поводу писал: «Обращает на себя внимание жанровая одинокость “Слова”. Ни одна из гипотез, как бы она ни казалась убедительной, не привела полных аналогий жанра “Слова”. Если оно светское ораторское произведение XII в., то других светских ораторских произведений XII в. еще не обнаружено. Если “Слово” – былина XII в., то и былин от этого времени до нас не дошло. Если это воинская повесть, то такого рода воинских повестей мы также не знаем»[64].