Слово о полку Игореве полностью

Звук – это не рифма или аллитерация. Это раз и навсегда закрепленный в стихе комплекс из эвфонии, артикуляционной пластики и ритмики самого дыхания стихотворца. Получается, что в хороших стихах авторская интонация оказывается навеки запечатлена в стихе. Чего не происходит в формально безупречных, но бездарных стихах, где интонацию надо не выявлять, а привносить извне. Таковы и большинство песенных «текстов», как правило, эстетически не существующих без поддержки музыкальной мелодией. Со стихами картина обратная: чем сильней и явственней собственная фонетическая их музыка, тем меньше шансов сделать их песней. Разумеется, и Пушкина, и Ахматову, и Мандельштама можно петь. Компромисс между фонетической и музыкальной мелодией обычно находится в пограничном жанре романса, или, как обычно говорят, – «романса на стихи».

Наличие звука приводит к необычайно высокой смысловой нагрузке на слово, то есть речь еще об одном информационном измерении текста. Если отсутствие музыкального слуха люди обычно признают, то отсутствие слуха фоненического (другими словами – стихового), как правило, самим человеком даже не замечается. Но это может объединять скептика-историка и апологета-литературоведа куда сильнее, чем то, что их разделяет. И многие традиционные текстологические заблуждения останутся таковыми, поскольку обе стороны будут исходить из некорректных предпосылок, игнорирующих саму природу памятника.

Практически вся древнеруская литература – это проза. А это значит, что у специалистов по древнерусской литературе, как правило, просто нет опыта работы со стихом. Стиховой текст принципиально иначе организован, у него другое устройство семантического пространства, другая логика сюжетного развития. И потому многим академическим исследователям справедливо казалось, что в тексте «Слова» чего-то не хватает. Не видя «четвертого измерения» стиховой ткани (цеховой термин О. Э. Мандельштама), они постоянно должны были иметь дело с мнимыми пропусками и противоречиями.

О близости «Слова» к поэзии скальдов писали Й. Добровский, Адам Мицкевич, Ф. И. Буслаев, М. И. Стеблин-Каменский, Д. М. Шарыпкин. Идею о том, что «Слово» не фольклорный памятник, а древнерусская авторская поэма, «продукт придворной княжеской культуры Киевской Руси», обосновал в 1895 г. немецкий славист Рудольф Абихт[46]. Он полагал, что произведение написано под влиянием скальдической поэзии и в стихе «Слова» видел чередование двух- и трехударных полустиший. По мнению Абихта, отличие скальдического стиха от стиха «Слова» в том, что аллитерация у северогерманских поэтов является структурно организующим элементом стиха (начальная аллитерация объединяет два полустишия), а у древнерусского стихотворца – всего лишь свободный элемент украшения речи[47].

Через век новейший любомудр отказался признать даже это: «аллитерации в современном смысле слова в “Слове” нет, поскольку чередуются не отдельные звуки (=буквы), а слоги в целом»[48].

Прежде чем обжаловать этот приговор, обратимся к истории вопроса.

В разное время «Слово» возводили к разным традициям словесности.

Первоиздатели, комментируя имя Бояна, пишут: «Так назывался славнейший в древности стихотворец русский. <...> Когда и при котором государе гремела лира его, ни по чему узнать нельзя, ибо не осталось нам никакого отрывка, прежде великого князя Владимира Святославича писанного. От времен же его дошла до нас между прочими следующая народная песня, в которой находим уже правильное ударение, кадансом в стихотворстве называемое; но вероятно, что и та впоследствии переправлена»[49]. Далее в издании следует отрывок из тринадцати стихов:

Развивая это наблюдение, Н. Д. Цертелев в 1820 г. обнаруживает стилистическое сходство «Слова» с фольклорными «богатырскими повестями» (теперь мы называем их былинами)[50]. Выдержки из былин приводил в приложении в своему изданию и С. Т. Тихонравов[51].