Я иду первым, на этот раз медленнее обычного, часто останавливаюсь, прислушиваюсь к слабым звукам ночного леса. Не обнаружив ничего подозрительного, возобновляю движение. Перейдя Ближнюю просеку, поворачиваем еще раз влево и теперь двигаемся строго на юг к опушке леса. Таня шагает позади меня и так близко, что я постоянно слышу ее дыхание. Это почему-то придает мне силы, делает меня еще более уверенным и стойким. Последний раз определяю азимут, сверяю время на часах с заданным и шепчу Сашке:
— До опушки леса — полкилометра.
Сашка понимающе трогает меня за плечо и снова выходит вперед, беря на себя руководство группой на заключительном этапе. Заметив впереди темнеющие заросли кустарников, он приказывает нам остановиться, а сам медленно и осторожно приближается к ним. Несколько томительных минут ожидания. Повозившись у кустов и, видимо, ничего подозрительного не обнаружив, Матросов машет нам рукой, и мы быстро нагоняем его.
За кустарником начинался небольшой подъем в гору. Преодолев его, мы оказались на опушке. Лес кончился, и перед нами распростерлась обширная долина, уступами уходящая вниз к реке. На этой реке, теперь уже левее нас, в двух-трех километрах расположено село Крюковичи. Конечно, всего этого видеть мы не могли из-за ночной темноты, но я знал и представлял, что так оно и есть. Посмотрев на часы, я официально доложил Матросову:
— Товарищ сержант, сейчас пять часов десять минут утра. Мы находимся как раз на конечной точке нашего маршрута.
— А где же дорога, тракт? — шепотом спросил Сашка.
Он знал, что с этой конечной точки должен хорошо просматриваться большак, соединяющий села Крюковичи и Петровичи.
— Большак впереди нас в низине. Отсюда до него не больше трехсот метров. Сейчас, в данную минуту, отсюда его еще не видно.
— А ты уверен, что это то самое место, куда мы должны прийти? — спросил еще Матросов.
— На все сто процентов, — твердо ответил я.
Матросов приказал нам залечь в снегу, а сам осторожно пошел вдоль опушки. «Выбирает место для ямы», — догадался я. Вскоре он вернулся и сказал:
— Лучше этого места не нашел. Только будет ли отсюда видна дорога?
Я подтвердил не очень уверенно: должна быть видна.
Около одного из кустов мы выкопали в сугробе довольно глубокую яму, уложили свои вещмешки и залезли в нее сами. Снятые лыжи лежали рядом. Матросов отдал мне единственный в нашей группе бинокль и приказал вести наблюдение. Правда, из-за плохой видимости пользоваться биноклем было еще рано.
— Пока есть время, давайте напоследок все вместе позавтракаем, — предложил Сашка, вытаскивая из бокового кармана полушубка две банки мясных консервов.
— Сколько сейчас времени? Мы не опоздаем с выходом? — подала голос Таня. И тут же спросила еще: — Может, мне надо переодеться?
— Успеется, — сказал Матросов. — Давайте сначала позавтракаем.
Боковые карманы наших полушубков были «теплыми», то есть не накладными, а находились под овчиной. Еще перед выходом на задание мы с Сашкой предусмотрительно положили в них по одной плоской банке консервов. Идти с отвисшими от груза карманами было неудобно, банки при ходьбе бились по бокам и животу, но зато консервы не замерзли и в любое время были готовы к употреблению. Этот полезный опыт мы приобрели в других зимних походах.
Матросов приказал и мне выложить на общий «стол» свои две банки. Он сам ловко вскрыл их финкой и поставил рядом с большой кучей галет, которые я извлек из вещевого мешка. Галеты на морозе замерзли меньше, чем хлеб, и мы охотно использовали их вместо хлеба и сухарей. Завтракали молча, каждый был погружен в свои мысли и заботы. Я изредка поглядывал на Таню и старался понять: о чем она сейчас думает, что переживает? Таня ела не спеша, от галетной палочки откусывала маленькие кусочки и долго пережевывала их вместе с мясными консервами. Ее голова была опущена вниз, за время завтрака девушка ни разу не подняла на нас с Сашкой своих глаз. Запивать было нечем — фляжек с собой не брали: вода все равно бы за мерзла, а маленьких термосов в хозяйстве тыловиков не нашлось. Наш поход рассчитан на сутки, и мы должны были эти сутки обойтись без воды. На десерт — опять шоколад. Пустые жестянки Матросов самолично тщательно вытер небольшим куском обтирочной тряпки и положил их в вещмешок вместе с остатками галет.
— Ну, Таня, пришел и твой черед, — сказал он, посмотрев на часы.
— Да, да, понимаю, — отозвалась Таня, пытаясь встать на ноги. — Вы мне поможете переодеться?
— Конечно поможем.
Она вытащила из своего вещмешка старые валенки с дырами, заткнутыми пучками соломы, шаль домотканого производства и такую же старую, как валенки, заплатанную фуфайку. Сняв с себя военное обмундирование и надев видавшие виды вещи, обмотав голову неопределенного цвета шалью, Таня стала похожа на деревенскую девочку, только что выбежавшую на улицу из теплой избы.
— Замерзнешь ведь, — сочувственно сказал Сашка и укрыл Таню ее же полушубком.
Мое сердце сжалось от тоски и боли — сейчас Таня уйдет, и я вряд ли когда-нибудь увижу ее.
