— Да тут целая история, — Лера оглянулась на отца, — трава в этом году выросла как сорняк, он уже весь измучился с ней.
— Наверное, как на этой фотке, — засмеялась хрупкая блондинка и ткнула пальцем в экран, на котором загорелый Кирилл в шортах и зеленой майке с непонятным рисунком позировал на фоне гигантского пучка травы, похожего чем-то на увеличенную в несколько раз северную тимофеевку.
— Вот это трава!
— Меня она тоже поразила, — сказала Лера. — Я чувствовала себя рядом с ней, наверное, как кузнечик чувствует себя в нашей. Мир меняется! А Кирилл просто зафанател от нее, все ходил вокруг, восхищался и заставил его щелкнуть на фоне испанского исполина.
— А у вас тут такая же растет, — вставила вдруг наблюдательная брюнетка, откусывая прямо с шампура чуть подгоревший кусок мяса.
— Да где? — удивилась Лера.
— За парником. Ты нам когда свою клумбу показывала, я заметила. Я еще подумала это тоже какое-то декоративное растение.
— Пойдем, посмотрим, — поднялась Лера.
Они вынырнули из беседки и пошли к парнику, за которым было заброшенное пространство, не тронутое аккуратностью Вадима Викторовича. Здесь лежали старые доски и трубы, валялись десятка три кирпичей, стояли две резервные металлические бочки, и колосилась огромная, почти древовидная трава.
Вечером, когда девчонок уже проводили в город, а в руках Вадима Викторовича снова загудел триммер, Лера взяла мужа за руку и потащила к парнику.
— Куда ты меня тащишь? — шутя упирался Кирилл.
— Сейчас узнаешь!
Перешагивая через кирпичи и старые трубы, она подвела его прямо к траве: за парником уже набирали семена несколько почти полуметровых колосьев.
— И что это?
— Трава какая-то.
— Какая-то!? Не та ли это трава, у которой ты в Испании хотел собрать семена и которую мой папа уже пол-лета как дурак косит! Эта трава?
— Да я взял-то всего несколько штук на пробу! Ничего и не прижилось почти, — хитро улыбнулся Кирилл.
— Совсем ничего?
— Ладно тебе ругаться, Лерка, — Кирилл притянул к себе жену и пальцами правой руки легонько почесал ее теплый беззащитный затылок. — Это, наверное, всё мутации…
Прислушавшись к жене, Кирилл перестал навязывать тестю любую совместную деятельность, ограничившись традиционным утренним вопросом:
— Вадим Викторович, чем-нибудь помочь сегодня?
Вадим Викторович смотрел по сторонам:
— Сегодня, наверное, не надо.
Долгие размышления были одной из фундаментальных черт Вадима Викторовича. Он мог думать над простейшим решением неделями, перебирать в голове разные возможности, мысленно слюнявить детали, но, так и не отыскав идеального варианта, соскальзывал в мучительное мрачное настроение, создававшее в доме серую душную атмосферу.
Вадим Викторович был не глуп, но мыслями своими сильно прерывист и перескакивал с одной на другую как блоха, пытаясь найти самую главную, и терял в этих поисках и все второстепенные. В этом плане Вадим Викторович был глубоко русским человеком, который так долго запрягал свои мысли, выбирая самую лучшую, что потом, отчаявшись найти идеал, выбирал любую и скакал на ней до помутнения рассудка. Но и скачки эти часто приносили Вадиму Викторовичу страдания: ему постоянно казалось, что все можно было сделать и лучше. Даже чай в моменты таких трудных исканий Вадим Викторович мог пить по-особенному.
— Вадик, мы чай пить садимся. Будешь? — кричала из кухни Элеонора Ивановна, разливая заварку из пузатого в красных маках фарфорового чайника.
Из комнаты в лучшем случае раздавалось покашливание. Вадим Викторович размышлял, хочет ли он чаю. А на столе появлялись пряники и печенье, звякали ложки.
Когда над чашками уже поднимались облачка пара, Элеонора Ивановна выглядывала в комнату и снова звала мужа:
— Вадюша, иди чай пить. Все готово.
— Не хочу пока, — отвечал Вадим Викторович и через пять минут появлялся на кухне. Удивлено смотрел на довольных родственников, подходил к шкафу и что-то в нем выглядывал. Элеонора Ивановна вставала, доставала чашку, ставила ее на стол, наливала заварку и кипяток, и вытаскивала из заначки две домашние ватрушки с творогом. Вадим Викторович брал ватрушку тремя пальцами и нехотя присоединялся к чаепитию.
— А вы говорили, кончились ватрушки, — Кирилл смотрел прямо в глаза Элеоноре Ивановне.
— Кончились, а теперь и нашлись! — отвечала теща, и на лице ее проступала дерзкая мысль: она выше всех этих мелочей.
Первое время Кирилл думал, что Вадим Викторович над всеми издевается.
— Да, он просто не может принять решение, — успокаивала мужа Лера.
— Да что тут думать: пилить засохшие ветки или нет? Что тут думать? Понятно же, что все равно придется пилить! — возмущался Кирилл.
— Это тебе понятно, а он должен все обдумать и взвесить, а самое главное, сам, понимаешь, сам это решения принять, без натиска со стороны. Иногда ему проще промолчать или сделать вид, что он не понимает вопроса, чем склониться к какому-нибудь даже совсем простому решению, какой-то определенной мысли.
— Так я же помочь хочу!
— Самая лучшая помощь ему — это не трогать его мир, который он себе здесь создал. Мир, в котором хозяин только он. Ну, просто папа такой…
