Дрейк заставляет поверить, что наследие Джона Рида не развеется как дым. Он заслуживает доверия, красив, и на следующие шесть месяцев он – мой. Партнер, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Мои губы трогает несмелая улыбка, и я киваю.
– И да, все в порядке.
Затем мы поворачиваем за угол, и я вижу знакомую БМВ на маленькой парковке рядом с офисом шерифа неподалеку от здания суда.
– Ты практически не сказала ни слова с тех пор, как покинули ранчо, – говорит он, вытаскивая ключи из замка зажигания. Мы прибыли.
– Много всего крутится в башке. – Я открываю дверь и выхожу из грузовика. Обойдя машину, я встречаю мужчину на тротуаре.
– Да? Что-то, что я должен знать?
– Что дед был прав в том, что делал. Может, и ты тоже. – Я смотрю на автомобиль родителей, когда мы проходим мимо него к двери в офис шерифа. – Спасибо, что согласился помочь с этой поездкой, потому что… ну, ты понимаешь. Эта встреча не будет легкой.
В его блестящих глазах я вижу скепсис, даже когда он улыбается.
– Он был бы счастлив услышать это.
Я беру его под руку.
– А я счастлива сказать это. Не буду лгать: все это взбесило меня и злит до сих пор. Но хуже точно не будет.
Дрейк оценивающе скользит по мне взглядом с головы до ног.
– Да ладно?
Глядя на него, я улыбаюсь и киваю. Он издает протяжный свист.
– Похоже, мне пора начинать бояться. Ты пугаешь меня, милая.
Смеюсь, в основном потому, что не верю ему. Вряд ли что-то в этом мире может напугать этого здоровяка.
Мы оба хохочем, когда он открывает дверь. Мои родители ждут в приемной. Мамины глаза мгновенно выхватывают мою руку, лежащую на сгибе его локтя. Если бы это был мультфильм, я уверена, что она бы покраснела и начала плеваться пулями. Причина достаточно веская для того, чтобы не убирать ладонь с огромного мужского предплечья, разрисованного татуировками.
Она переводит взгляд на меня, и ее глаза сужаются до щелочек.
– Что он здесь делает? Я серьезно. Мы что, не можем поговорить без посторонних?
Отличное начало, как и ожидалось. Улыбаясь, я пожимаю плечами и, прекрасно зная, что она подумает о моем ответе, говорю:
– Он живет со мной, мама. А после вчерашнего мне совсем не хочется оставаться одной против двоих или даже троих.
Она фыркает и задирает нос. Значит, так тому и быть. Хватит. Я
– Это мы еще посмотрим. Что случилось с твоим лицом? – спрашивает она.
Я удивлена, что мать заметила, учитывая, как она зыркает на Дрейка. Я пообещала, что не буду жить по их указам. Эта мысль утешает меня, когда я пожимаю плечами.
– Споткнулась возле амбара. Сама виновата. – Повернувшись к отцу, спрашиваю: – Зачем мы здесь?
– Шериф Уоллес хочет поговорить с нами. Сказал, со всеми. – Гарри машет рукой в сторону двери с маленьким толстым стеклянным окном. – Раз уж мы все в сборе, лучше не заставлять его ждать.
По-прежнему под руку с Дрейком иду в кабинет шерифа. Я не смотрю на него, потому что не уверена, что ему понравилось сказанное мной. Да, мы оба живем на ранчо, но не в том смысле, на который я намекнула. Он незнакомец. Не мой парень. Не мой муж. Никто.
Мама первой подходит к двери и нажимает кнопку.
Звонок гудит, и через мгновение дверь открывается.
– Белла-колокольчик[21]! – Шелия, одетая в коричневую форму, быстро идет ко мне навстречу мимо мамы. – Как здорово, что ты дома.
Пока мы обнимаемся, понимаю, что на самом деле слишком давно не была дома. Помню, что ее вьющиеся волосы были темными, а сейчас женщина наполовину седая. Одно неизменно: ее улыбка остается такой же широкой, озаряющей светом все вокруг.
– Да, Шелия, дома хорошо, – с любовью отвечаю ей.
Правда настигает меня секунду спустя.
Никогда не понимала, насколько добры ко мне были жители этого города. Мои детские воспоминания сосредоточены на дедушке, но ведь в них не только он. Благодаря Шелии и многим другим, подобным ей, я всегда чувствовала себя здесь желанным гостем и скучала по поездкам сюда.
Она отступает назад и приобнимает меня за плечи.
– Ты так выросла, похорошела! – Нахмурившись, она касается моей щеки. – Это после вчерашнего? – До того, как я успеваю ответить, она поворачивается к Дрейку. – Есть еще ранения?
Его глаза темнеют. Раньше они были ярко-синими, но теперь они приобретают оттенок темной ночи.
– Ладони и предплечья исцарапаны, и нога порезана растяжкой, которую они выставили, – отвечает он.
– О нет. Сильно? – спрашивает Шелия, хватая мои руки и изучая их. Сейчас она не просто взволнованный друг, а сотрудник полиции, осматривающий улики.
– Не очень, – говорю я, вырывая ладони из ее рук. – Я в полном порядке.
– Я наложил пластыри на ногу, – говорит Дрейк.
Краснею, вспоминая, как он помогал, так нежно и заботливо, и бросаю на него предостерегающий взгляд. Он вздергивает бровь, но я смотрю ему прямо в глаза. В них горит вызов. Может, намек на расплату за брошенные матери слова о совместном проживании. Но, черт возьми, мы женаты, не так ли?
