Когда он уже вышел, я решил немедленно приняться за чтение протоколов допросов. Уже вчера я заметил, что писец карябал как курица лапой, но, к счастью, в нашей преславной Академии Инквизиториума нас учили в числе прочего расшифровывать подобные каракули. В конце концов, мои учителя прекрасно знали, что писцы не раз и не два весьма охотно облегчали себе допрос бутылочкой вина или водки. Особенно, если во время следствия не было приглядывающего за ними инквизитора.
Я сел за стол, зажёг лампу и погрузился в чтение, зная, что я стал первым инквизитором, который имеет возможность ознакомиться с протоколом. Я читал, и по мере чтения мне становилось всё труднее и труднее поверить своим глазам. Я знал разные ереси, часть из них выявил сам, о части слышал из уст более или менее раскаявшихся грешников. Но я не ожидал, что ересь, когда-то обосновавшаяся в городке Гевихт, вернётся ко мне в самом Хезе. От мерзкого богохульства расходились всё более широкие круги.
– Господь наш, Иисус Христос, умер на кресте, чтобы искупить наши грехи… – сказал один из монахов.
„Возмущение среди допрашивающих”, отметил писарь на полях. И я не удивился, ибо сам был возмущён. Ведь у нас были многочисленные свидетельства, что Господь спустился с Голгофы и вместе со своими Апостолами вырезал пол-Иерусалима, как это не очень элегантно, но в соответствии с правдой, сформулировал когда-то печатный мастер Мактоберт. „Не мир я вам принёс, но меч ”, – сказал Господь, и он был совершенно прав, ибо толпа, освободившая Варавву, заслуживала только того, чтобы даровать им быструю смерть.
– …и тогда в его тело вошёл, – продолжил еретик, – ложный Христос, Зверь о Девяти Головах, который вместе с обманутыми Апостолами воцарился в Иерусалиме…
„Возмущ”, а потом только каракули – только и успел записать дознаватель. Затем приписка: „по истечении двух молитв допрос возобновился”. Интересно, что они делали во время этого перерыва? – задал я себе вопрос. Били допрашиваемого? Это было бы очень непрофессионально, но кто знает? Я посмотрел на список присутствующих при допросе. Четыре человека: председатель суда отец каноник Одрил Братта, судебный писец Зигмунд Хаусманн, мастер-палач Фолкен. Четыре? А куда делся четвёртый? Я внимательно осмотрел пергамент, но на нём не было следов скобления, замазывания или подчистки. Эта деталь должна была избежать внимания читающих протокол. Кроме того, что могла означать приписка: „возмущение среди допрашивающих”? Вы не представляете, наверное, что палач Фолкен мог быть назван допрашивающим, или что это мог написать о себе судебный писец, который вообще не имел права задавать вопросы обвиняемым. Из этого следовал один вывод: кто-то сопровождал отца каноника. Но кто был этот четвёртый человек, и почему его имя не указано в протоколе?
Я налил себе кубок вина, выпил до половины и глубоко задумался. Ну, может быть, остальные протоколы объяснят мои сомнения? Может быть, это просто ошибка, вызванная рассеянностью писца. Но, с другой стороны, довольно странно было упомянуть имя мастера Фолкена и пропустить одного из судей. Один из двух судей. Кто это был, что его имя пропущено в официальном протоколе? Фолкена я не мог спросить, потому что он без сознания лежал в госпитале, но были ведь ещё отец каноник и судебный писарь. Каноник должен был знать, кто сопровождал его в качестве судьи, и будет вынужден поделиться со мной этим знанием. Волей-неволей, так как в данный момент я гончий пёс самого епископа, что означало, что достойный Одрил Братта мог меня ненавидеть, но должен будет вежливо отвечать на любые вопросы, которые я захочу ему задать. Однако я решил, что намного разумнее будет, если сначала я допрошу Зигмунда Хаусманна, каракули которого я имел неудовольствие читать. Я никогда не слышал раньше об этом человеке, но откуда я мог знать, кто именно был судебным писцом? Я полагал, однако, что эту информацию я получу в Инквизиториуме, канцелярия которого всегда старалась тщательно вести поимённые книги.
Как я и ожидал, в Инквизиториуме я нашёл необходимые мне документы, хотя, наверное, несколько предложений, написанных на листе пергамента, трудно назвать документами. Зигмунд Хаусманн не успел отличиться ничем ни особо хорошим, ни особо плохим, и вся запись сводилась к тому, что в течение трёх месяцев он служил в качестве писца епископского суда, был командирован для работы у каноника Братты и жил с матерью на одной из улиц на набережной, недалеко от рыбного рынка. Я вздохнул про себя, жалея, что снова придётся пройти через этот рынок, но решил, что с Хаусманном лучше встретиться в его доме, так как это позволит нам побеседовать спокойно, без вмешательства посторонних людей.
, , , и . , , .
