Юлиус Шартенпфуль, который сидел, удобно развалившись в качалке, легонько постучал по ручке своего кресла.
— Высокочтимый и дорогой дядя, — проговорил он, гнусавя. — Ты лучше, чем кто бы то ни было, знаешь, как мне дорог мир. Я уже намекнул кое о чем главе магистрата. Он дорожит чистотой и порядком, и «дело Брунера» его, видимо, чрезвычайно заинтересовало. К сожалению, многообразные служебные обязанности не позволяют ему лично заняться этим делом. Поэтому он поручил его мне.
— Не забежал ли ты слишком вперед? — перебил его дядя.
— Почему же? — возразил племянник. — Просто я пошел навстречу желаниям нашего начальника. Ты ведь знаешь старика.
Юлиус Шартенпфуль снова откинулся на спинку качалки. В этом доме он всегда чувствовал себя удивительно хорошо. Да, не у каждого есть такой дядя. Один цвет обоев в этой комнате чего стоит. У дяди просто сверхъестественный вкус. И уж он понимает толк в хороших вещах. Это видно даже по его сигарам. Такого дядю, безусловно, можно использовать, чтобы продвинуться по служебной лестнице.
Погрузившись в эти и подобные мечты, Шартенпфуль продолжал раскачиваться в качалке, покуда жирный бас Гроскопфа не вернул его к действительности.
— Мне хотелось бы дать вам полезный совет. Этот Брунер — я работаю непосредственно с ним, — этот Брунер хорошо выполняет свои служебные обязанности. Однако он часто занимается вопросами, которые его решительно не касаются, разумеется с нашей точки зрения. И работой, которая никак не оплачивается. Вот, например: он так усовестил какого-то птенца, настоящего шалопая, что тот, бог весть с чего, вдруг превратился в голубку, и у нас нет уже повода возбудить против него дело. К чему же это может нас привести? Брунер умеет так расположить к себе посетителей, что они выкладывают ему все начистоту, а мы стоим и глазеем, как дураки. Куда это приведет нас, господа? Я полностью поддерживаю возбуждение «дела о велосипеде», и вовсе не потому, что зарюсь на место Брунера. Нет, разумеется, нет! Не подумайте этого! В моем возрасте есть заботы поважнее. Разумеется, я обладаю известным опытом, но я бы ни за какие деньги не согласился стать начальником.
Он засмеялся и провел рукой по своей сияющей лысине.
— Давайте же выпьем за наше дело!
Особу искренно обрадовало такое бескорыстие.
— Агнетхен, принеси еще бутылку!
Хозяйка, которая все это время сидела за дверьми, в будуаре, немедленно принесла две бутылки вина и тихонько положила на стол штопор.
Нет, они не были пьяницами! О, разумеется, нет! Они были почтенными бюргерами со своими достоинствами и недостатками, которые пользовались влиянием в политике и в экономике. Они были всегда хорошо одеты, тщательно выбриты, и по воскресеньям их всегда можно было застать в церкви или в пивной, смотря по обстоятельствам. У них были дети, которые учились в школах и даже в университетах. Нет, об этих бюргерах нельзя было сказать решительно ничего дурного.
А Пауль-Эмиль Бакштейн излучал такую значительность, что устоять против нее было трудно. Сама манера, с которой он курил, садился в машину, махал рукой, производила подкупающее впечатление!
Казалось, что малярное дело не имеет к нему никакого отношения. На то у него были рабочие, которым полагалось пахнуть краской. Разумеется, когда заказов было слишком много, он, чтобы показать пример, тоже брался за кисть. В былые времена он даже разрисовывал стены тюремных камер, в которых сидел, и его рисунки доставляли большое удовольствие другим обитателям. Но об этих своих художественных произведениях он вспоминать не любил.
— Ну-ка, Агнетхен, принеси нам бутылочку, да поживее! — крикнул он, поворачиваясь к будуару, — и пухленькая дамочка тотчас вошла в комнату, неся вино.
Гости засмеялись, а Гроскопф воспользовался замешательством дамы и поправил булавку, расстегнувшуюся у нее на груди. Агнетхен стукнула его по пальцам и покраснела до корней волос.
В эту секунду Шартенпфуль заметил паука, который все время сидел за отворотом его брюк, но вдруг, ошалев от паров алкоголя, неосторожно вылез и, пошатываясь, стал ползти наверх.
— Сволочь! — крикнул Шартенпфуль. — Мерзость!
Он бросил паука в камин, вытянулся в качалке и стал громко смеяться над анекдотами Гроскопфа.
В полночь гостеприимная хозяйка подала гостям яйца под грибным соусом.
В магистрате мало что изменилось. Только машинистку по причине все продолжающейся рассеянности перевели в другой отдел. Ее место заняла некая разведенная дама, с залихватской стрижкой и глазами продувной бестии. Она дымила, как паровоз, пила, словно заправский пьяница, в рабочее время заполняла таблицы тотализатора и покрывала лаком ногти. Словом, она была вполне на месте. Кроме того, дама знала немного стенографию, и Гроскопф частенько вызывал ее для работы в свой кабинет.
— Знаете, — шептал он своим коллегам, — в нашем возрасте это не так уж просто. Приходится беречь свои силы.
Но, когда новенькая начала строить глазки другим сотрудникам, Гроскопф отбросил шутки в сторону и сделал ей серьезное внушение.
