Скоро он вернулся и принес бумагу за подписью главы магистрата. Правда, ей пришлось еще поваляться на канцелярских столах, но наконец она все же попала по назначению.
— Вот мы и добились! — сказал доктор Иоахим своему подзащитному. — Выговор за историю с велосипедом снят по формальным основаниям. Его больше не существует. Поздравляю! Правда, второй выговор сохраняет полную силу. Что ж, будем драться дальше…
«Если бы только у меня были деньги и силы! — подумал Брунер. — Я бы спокойно стал драться дальше».
Вдруг лицо его просветлело. «Но ведь я могу попросить в магистрате ссуду! Другим сотрудникам давали. Это было бы просто спасением. Я верну ее, как только мне выплатят жалованье за прошлые месяцы».
— Хорошо, — согласился Брунер, — давайте драться дальше!
Однако эта перспектива не доставляла ему особого удовольствия.
Он хотел покоя. Он хотел наконец покоя! Нет, он вовсе не жаждал драться. На пле-чо, нале-во, на-право равняйсь! Равнение на середину! К ноге! Вольно! Продолжать!
— Продолжать: два — три — четыре, — скомандовал Альфред Зойферт и взмахнул обеими руками. Он стоял на эстраде в зале ресторана. Сотрудники магистрата завершали здесь свой пикник. Услышав команду, господа сотрудники вместе со своими супругами взяли листочки с текстом и уставились на дирижера.
— Внимание! Два — три — четыре!..
Несколько сот чиновничьих ртов разверзлось по команде, и армия звуков устремилась к потрескавшемуся потолку:
Клаус Грабингер, который по непонятным причинам сидел, не разжимая рта, почувствовал вдруг легкий толчок.
— Пойте же! — произнес кто-то негромко над его ухом. — На вас смотрит старик.
Действительно, в эту минуту глава магистрата обернулся и посмотрел на человека, державшегося особняком. И так как этот человек получил выговор, частенько опаздывал и два раза в месяц, в день, когда покупал книги, вообще не выходил на работу, то он поправил сбившийся на сторону галстук, разинул рот и прокричал осипшим голосом несколько тактов. Но, плохо зная текст, он все недостающие слова храбро заменил восклицанием! «Ла-ла, ла-ла!!!»
Сегодня Грабингер опять перекурил, и вчера вечером, когда работал в архиве, тоже. Он хрипел. Волей-неволей пришлось замолчать. Зато Максимилиан Цвибейн, который сидел через несколько столиков, — у него был неплохой голос — запел таким громовым басом, что, как показалось Грабингеру, чуть не смёл всех окружающих.
— Два — три — четыре!..
Размахивая руками и извиваясь всем телом, господин советник Альфред Зойферт дал знак повторить припев. Стоя на самом краю эстрады, дирижер с радостью услышал многоголосое пение, которое вырвалось из сотни глоток вместе с легким ароматом сосисок и кислой капусты.
Наконец последняя строфа песни была спета. Утомленный дирижер опустил руки и отошел в сторону. В ту же минуту глава магистрата, улыбаясь, поднялся по ступенькам на эстраду и пожал руку скромному любителю музыки.
— Мы выражаем благодарность нашему глубокоуважаемому поэту и композитору господину Альфреду Зойферту за приятные минуты, которые он доставил нам своей песней. Пусть же музы и впредь дарят его поцелуем, дабы нам еще много раз было так же хорошо и весело, как сегодня.
Начальство повернулось к сотрудникам магистрата, которые сидели в зале.
— Вольно!
Ну, разумеется, он не отдал такой команды, он просто дружески сказал: «Антракт!» Но в шуме болтовни, в шарканье ног, в грохоте отодвигаемых стульев его не расслышали.
— Спокойно, прошу вас! — крикнул снова глава магистрата, стоя на эстраде, и извлек букет, который он прятал за спиной. — В наших рядах находится сегодня сам именинник — наш поэт! Давайте же еще раз споем в его честь припев его песни: два — три — четыре!..
Именно в эту минуту библиотекарь Грабингер поднялся с места. Его тошнило. Он страдал желудком и за весь день проглотил только два ломтика белого хлеба. Этого недостаточно, особенно если принять во внимание утомительный пикник.
На другой день сотрудники и сотрудницы магистрата, утомленные бессонной ночью, мелодически зевали за работой. На их лицах лежал отпечаток пережитых удовольствий и неизбежных печальных последствий.
