Он протянул письмо жене. Оно выпало у нее из рук.
— Ничего не понимаю! У меня нет больше сил! — Слезы выступили на глазах у Люцианы. — В конце концов, я тоже человек. И к тому же женщина. Другие огорчаются из-за неудачного фасона шляпки, а я только и делаю, что вожусь с выговорами, то есть не я, разумеется, а ты! Но ведь я и ты идем в одной упряжке. Я — жена крупного преступника… С этим ты, полагаю, согласишься?!
Она прислонилась к стене и протянула ему письмо.
— Может быть, есть еще какая-нибудь причина, почему тебя преследует начальство? Здесь, конечно, что-то кроется. Только никак не могу понять, что именно.
— Я тоже, — сказал Мартин. — Но единственное, что у меня осталось, — это чистая совесть.
— Но тебе в ней мало проку. Для всех нас было бы гораздо лучше, если бы у тебя вообще ее не было! Со своей чистой совестью ты нас только погубишь, всех до одного! Мы так издергались оба! Подумай, какой пример для детей! Молчишь? Почему ты не отвечаешь? Как разобраться во всей этой истории? Кто, скажи на милость, способен выбраться из этой груды писанины? Взгляни, пожалуйста, на свой письменный стол. Чего здесь только нет! Просто курам на смех! Бумаги, бумаги, бумаги! Все, что у нас вообще осталось! Бумаги и нервы. И это в приличном чиновничьем доме! Просто курам на смех! Ха-ха-ха! Плакать хочется, как подумаешь обо всем, что ты натворил со своей чистой совестью!
Мартин громко застонал.
— Не хватает еще, чтобы ты раскис! — с возмущением воскликнула Люциана и, замолчав, принялась поправлять прическу. — Вот, посмотри! Вот он! — закричала она вдруг с ужасом.
— Кто? Где?
— Чудовище! Посмотри, как оно раздулось. Оно сожрет нас всех.
Оба уставились на письменный стол, на котором шевелилась бумага. Вдруг она взлетела в воздух.
Мартин и Люциана дружно рассмеялись.
— Закрою окно, а то как бы ты не простудилась, — сказал Мартин.
— Стоит ли меня жалеть! — воскликнула она.
— Я люблю тебя! — возразил он, опуская задвижку у рамы.
— Хороша любовь! — заметила она, не сводя с него глаз.
— Конечно, хороша.
— А больше ты ничего не можешь придумать?
— Конечно, могу.
— Ах так! Что же?
— Я люблю тебя!
Она замолчала.
Да, очаровательной ее сейчас вряд ли можно было назвать. Лицо мрачное, глаза распухли, нос блестит от размазанных слез. Нет, в эту минуту она не была соблазнительной.
Кот Мориц сидел под подоконником и, изогнувшись, чесал себе спину.
— Его опять кусают блохи, — закричали дети, вбегая в комнату.
Люциана немедленно отправила их обратно во двор.
Мартин перечитал письмо.
— Ну, что ты скажешь, Мориц? Не вмешаешься ли ты в это дело и не положишь ли ему конец?
Мориц склонил голову на бок, подморгнул сощуренным глазом и выгнул спину.
— Не бойся, я не стану тебя обижать. В сущности ты тоже жертва произвола. Стоит мне перестать давать тебе молоко и запереть перед тобой дверь, и ты одичаешь. Правда, ты вынослив, но кто знает, в один прекрасный день они могут пристрелить тебя как бездомного.
— Фр-р-р! — сказал кот.
— Ты прав, не жизнь, а фр-р-р! Да и дела наши бр-р-р! Ты прекрасно во всем разбираешься. Бедный зверь!
— Что ты собираешься делать? — спросила Люциана, возвращаясь в комнату. — Ты уже сообщил доктору Иоахиму?
— Нет. Но если и мы с тобой немного одичаем, какое это имеет значение?
На другой день он пошел к адвокату.
— Что мне делать? Газ, бритва, яд или подтяжки? Как вы думаете, что приятнее?
— Вы, очевидно, прекрасный человек, раз вы так торопитесь попасть на небеса! — сказал адвокат, продолжая с полной невозмутимостью курить сигарету.
Брунер подал ему письмо.
— Садитесь, пожалуйста, опасный преступник, — сказал адвокат и начал читать. На губах его зазмеилась насмешливая улыбка. Наконец он поднял глаза.
— Так-так… Это еще что такое? Понятия не имею о дисциплинарном взыскании, которое уже якобы было на вас наложено в прошлом. Это что, клевета?
— Нет, нет, — перебил Брунер своего адвоката и попытался разъяснить ему суть дела. — Мне действительно дали выговор за велосипед, помните?
